Синагога, или Машина с мацой

Неожиданная изнанка религиозных поисков интеллигенции — абсурд веры, заброшенный в абсурд быта.

Карта памяти31.03.2014 // 1 054
© Chajm Guski

Скорее всего, была середина семидесятых. В эту историю попали мои друзья тех лет: Борис Орешин, Юра Сенокосов, Лена Немировская, ну и я. Кажется, сплетню эту как раз я и принес в редакцию «Вопросов философии», что в синагогу в Армянском переулке привезли Тору. Надо напомнить, что все священные книги — и христианские, и иудейские, и мусульманские — в нашей жизни отсутствовали, но поэтому все и тянулись их приобрести. Как пошутил уже позже один мой ученик (Женя Иванов), когда мы с ним увидели какую-то чудовищную очередь то ли за мясом, то ли еще зачем-то. «Дожили, — мрачно сказал я. — Почти ничего не осталось». Женя усмехнулся: «Зато, Владимир Карлович, какая тяга ко всему, чего нет». Тяга и вправду была большая. Борис Орешин, человек ученый и книжный (не зря, наверно, стал позже директором книжного издательства, которое сам и организовал, когда началась некая свобода) тут же сказал: «Я тоже хочу». Мне как-то легче было ехать не одному, и я быстро ответил: «Поехали, сразу после работы». В этот день в редакции была Лена Немировская, у нас шла ее статья, и она сказала: «Ребята, сейчас позвоню Юрке, вместе поедем». Она говорила о своем муже Юре Сенокосове, который раньше работал в «Вопросах философии», но в тот момент работал в Праге в журнале «Проблемы мира и социализма» — издании международном и идеологически очень значимом. Но любопытно, что через этот журнал прошли многие инакомыслы: Юрий Карякин, Мераб Мамардашвили, Иван Фролов. Думаю теперь, что Юра туда попал с подачи Мераба. Но тогда он был в положении особом: европеец среди нас, никогда даже вообразить не умевших, что сумеют пересечь границы нашей бескрайней Родины. Тем более в европейском направлении. А Прага, конечно, была настоящей Европой, хотя и существовала в социалистическом лагере. Надо добавить, чтобы понятно стало дальнейшее, что Орешин в ту пору был секретарем парторганизации журнала, а я помимо отдела эстетики вел еще и отдел научного атеизма.

Юра и Лена были ближайшими друзьями Мераба. Когда его вынудили уехать из Москвы, то, приезжая в столицу, он всегда останавливался в их квартире, которая находилась недалеко от гостиницы «Украина». Там Мераб принимал своих западных друзей и знакомых, а Юра все свое время отдавал расшифровке лекций Мамардашвили. Сегодняшние молодые люди даже не подозревают, что в ХХ веке был возможен Сократ, мало писавший, но без конца читавший свои полузапрещенные лекции не очень большому кругу слушателей в разных институтах, где удавалось ему получить площадку для бесед-лекций. Каждая его лекция была не пересказом чьих-то текстов, а рождением новых смыслов. Читая, трудно понять, представить тот фантастический процесс мысли, который протекал на наших глазах. Наверно, это воспринимали только слушатели Сократа. Платон придумал форму диалога для передачи мыслей учителя, но маевтика означала, видимо, не только родовспоможение мыслительному процессу слушателей, но, наверно, как и Мераб, Сократ помогал и самому себе, чтобы родить мысль и сформулировать ее внятно и понятно. Первые книги Мераба после его смерти были изданы Юрой Сенокосовым. А Лена Немировская после перестройки организовала Московскую школу политических исследований, которой они до сих пор руководят вместе с Юрой. Проводят семинары, конференции, издают книги. Но вернусь в это давнее, а впрочем, и не такое давнее время.

Сенокосов приехал, в редакции он был свой, даже больше, чем свой, из очень важного журнала, и под его прикрытием мы слиняли часа на полтора раньше окончания рабочего дня. Перед синагогой стоял задумчивый пожилой еврей в кипе, маленькой круглой шапочке, сидевшей на макушке, — головной убор, который носили тогда только благочестивые евреи и только в окрестностях синагоги. После перестройки люди в кипах стали появляться просто на улицах. Впрочем, покрытая голова у евреев — знак уважения к окружающим. Орешин поправил очки и решительно подошел к задумчивому еврею, слегка склонился к нему и очень серьезно поинтересовался, продается ли сегодня в синагоге Тора. Тот посмотрел с интересом на Бориса и сказал: «Сегодня, молодой человек, Торы нет. Но скоро она будет. И я могу вам помочь ее приобрести». Посмотрел на нас и добавил: «И вашим друзьям». Борис почти автоматически ответил, будто говорил с театральным администратором, выпрашивая контрамарку: «Будем очень признательны». И сунул руку в карман, имитируя, что сейчас достанет деньги. «Ах, молодой человек! — еврей в кипе протянул руку, останавливая его. — Вы что, хотите предложить мне денег? Денег ваших мне не надо. Но что-то нужно». Ленка махнула рукой: мол, пойдем. Но Борис уже вежливо ответил: «Что именно? Чем-то помочь?» Еврей откинул голову и посмотрел на Орешина очень внимательно: «Вы понимаете, как раз не приехали помощники. А я один и мой кантор вдвоем не справимся». Борис повернулся ко мне и пошутил: «У нас свой Кантор есть. Володька, это к тебе. А два кантора — это сила». Раввин повернулся ко мне: «Молодой человек, ваш друг, сказал правду? Вы настоящий кантор?» Я пожал плечами: «Это шутка. Я сотрудник философского журнала. А Кантор — моя фамилия». Он взял вдруг меня одной рукой под локоть: «Тоже неплохо!» Подвел к Борису, взял другой рукой и его под локоть: «Раз так, вы должны мне помочь. И ваш друг тоже». Он кивнул в сторону Сенокосова. «Что надо сделать?» — невольно спросил я. Он повернулся ко мне. Я посмотрел поверх его головы в сторону Юры и Лена, которая крутила у виска пальцем, показывая, что я рехнулся. Но я почему-то был уверен, что еще пару слов, и мы выкрутимся, уйдем. Но раввин подвел нас к боковой дверце в синагоге и поманил к нам Сенокосова, и тот подошел. Раввин открыл дверь, и мы очутились в большой, вместительной комнате, типа складского помещения. Лена осталась снаружи. Обращаясь к нам троим, он сказал: «Вы же помните, что через два дня праздник?» Мы переглянулись вопросительно. «Наступает Песах, — сказал раввин. — И мы с минуты на минуту ждем машину мацы. Вы же знаете, что со времен Исхода из Египта в этот день евреи должны есть мацу. В пустыне мы пекли пресные лепешки, так это и повелось. Так вот, машина придет, а разгружать некому».

Лена заглянула к нам: «Но мы должны ехать. У нас еще дела сегодня». Раввин ответил: «Уважаемая дама, я же очень немного прошу. Свертки с мацой нетяжелые, машина всего одна. Она с минуты на минуту подойдет. Просто для удобства и скорости надо устроить живой конвейер. И в десять минут все закончим. Я влезу в кузов, буду вам передавать, вы по цепочке дальше, а кантор Самуил будет укладывать, как надо». Слова «уважаемая дама» на Лену подействовали, и она снова вернулась на улицу. «Я, пожалуй, пока зайду в киоск, посмотрю книги», — сказал я. «Идите, молодой человек, — сказал еврей в кипе. — Хорошая книга несет в себе много пользы». Я вышел на улицу из комнаты-склада, посмотрел приглашающе на Лену, но она отрицательно покачала головой, мол, иди сам, и я поднялся по ступенькам и вошел в помещение. Я бывал здесь как-то, тоже в поисках книги, поэтому сразу повернул направо, прошел в маленькую прихожую, в которой было окошко в киоск. Книги стояли так, что все можно было видеть. «Вы чем-нибудь интересуетесь?» — спросил бородатый продавец, сидевший за маленьким столиком, на котором лежали бумаги, коробка с мелочью и счеты. Я сказал: «Только посмотреть. Мы с друзьями приехали за Торой. Но ваш раввин сказал, что ее пока нет». Продавец кивнул: «Смотрите, кто же возражает? Я — нет».

Вдруг в прихожую вошла маленькая, вихляющаяся, как обезьянка, очень стройненькая старушка, а может, и не совсем старушка, во всяком случае, себя она таковой не считала. Лицо было накрашено, насурьмлено, набелено, так что выглядела она, если не вглядываться, лет на пятьдесят. Подойдя к окошку киоска, спросила кокетливо:

«Мужчинка, в вашем киоске есть Тора?»

Старый бородатый еврей, не вставая со стула, пристально посмотрел на нее и сказал как бы с вопросом, но в котором уже содержался ответ:

«Зачем тебе Тора, старая шансонетка!?»

Обезьянка повернулась ко мне: «Вы послушайте, мужчина, как этот еврей говорит с дамой!»

О Бабель! И выдумывать не надо. Только слушать и слышать. Что ей ответить, я не мог придумать. На мою удачу, с улицы послышался шум подъехавшего грузовика и крик друзей: «Володька, выходи!» И я торопливо выскочил наружу.

Грузовик уже развернулся, заднюю стенку откинули, но близко к входу шофер побоялся подъехать. Раввин расставил нас, отведя мне место в комнате: «Один кантор будет укладывать, другой — ему передавать». И вскарабкался в кузов грузовика. И начался конвейер. Он передавал Борису, Борис Юре, Юра мне, а уж я кантору. Маленького роста кантор уже почтенного возраста, как тогда мне показалось, с клочковато стриженой бородкой, глаза с короткими ресницами, а физиономия, конечно же, в веснушках, все смотрел на меня, принимая у меня из рук пачки мацы и складывая их вдоль стены. В минуту перерыва он спросил: «Молодой человек, а вы на Песах придете к нам?» Я ответил неопределенно: «Может быть». Он снова глянул: «Вы себя чувствуете евреем?» Я пожал плечами: «Может быть». Он продолжил: «Кен зайн, кен зайн! Может быть, может быть! Какой интересный молодой человек! Папа у вас, конечно, еврей, раз вы Кантор… Или я ошибся?» Не любил я таких разговоров, привыкнув с детства, что за выяснением моей национальности следуют всяческие неприятности, но ответил: «Нет, не ошиблись». Он похлопал меня по руке: «Ну, ничего, не расстраивайтесь. Вы тоже почти екс нострис. Придете к нам на Песах? Приходите!» «Может быть», — опять, но уже угрюмее ответил я. «Кен зайн», — усмехнулся он, но, почувствовав, что мне не очень симпатичен этот разговор, замолчал. И разгрузка пошла дальше в тишине. Действительно, времени эта разгрузка заняла немного. Я вышел на улицу. Ленка смотрела на нас и хихикала.

Когда мы спускались к метро «Площадь Ногина» (ныне «Китай-город»), она, уже смеясь громко, сказала: «Жаль, что у меня не было фотоаппарата! Это же снимки как раз для “Нью-Йорк Таймс”. С соответствующей подписью: советские люди — сотрудник политического журнала “Проблемы мира и социализма”, секретарь парторганизации важного идеологического журнала “Вопросы философии” и заведующий отделом научного атеизма того же журнала — дружно разгружают мацу у синагоги. Это же бомба была бы!» Мы оторопело посмотрели друг на друга, вообразили все это, холодный пот было прошиб, но тут же исчез, и мы принялись смеяться. И смеялись потом, сидя в гостях у Лены и Юры и выпивая, весь вечер.

Да, это была бы неслабая история!

Комментарии