Классики без классики: социальные и культурные истоки стиля советской социологии

Классика в позднесоветское время, оглохшее к чистому звучанию образцов

Дебаты28.02.2014 // 659
© Наум Грановский

Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его.
К. Маркс. Тезисы о Фейербахе

Изучая советскую социологию, мы сталкиваемся с парадоксом: в ней есть классики, но нет классических текстов. Тексты «классические» должны соответствовать нескольким критериям. Их три: «1) считаются/называются классическими в научном сообществе; 2) изучаются в процессе обучения, т.е. в “классах”; 3) явным образом используются в исследованиях современных авторов» [Полетаев, 2009: 13]. Тексты, написанные классиками советской социологии, не отвечают двум последним критериям. Исследования советских социологов не изучаются в «классах». Большая часть из них не переиздана, многие практически не доступны — несмотря на бум образовательной и переводной литературы по социологии [1]. Исключением является «Социологическое исследование» В. А. Ядова, по-прежнему играющее роль основного учебного пособия по методологии и методам. Однако и это — исключение лишь отчасти, поскольку, во-первых, в последних изданиях книга была радикально переработана, во-вторых, это учебное пособие.

Ситуация с мемуарной и исторической литературой прямо противоположная. Большая часть известных социологов советской поры издали воспоминания; кроме того группы энтузиастов собрали массу материалов по устной истории советской социологии [2], были выпущены сборники документов административного характера, имевшие отношение к институционализации социологии. Воспоминания о жизни советских социологов вызывают большой интерес и у младших поколений читателей.

Таблица 1. Распределение цитируемых в РИНЦ книг и статей классиков советской социологии по 5-летним периодам

До
1969
1970–
1974
1975–
1979
1980–
1984
1985–
1989
1990–
1994
1995–
1999
2000–
2004
После 2005
Заславская Т.И.8961723698114058
Осипов Г.В.140190223739170
Ядов В.А.406913330597847

 

Несколько учебников, посвященных истории советской социологии, объединяет любопытная черта. Если учебники по истории социологии, написанные западными авторами, представляют собой обзор и ревизию социологических теорий, — смены научных парадигм и языков описания, то учебники по истории советской социологии описывают взаимодействия «социологии и власти». Другими словами, история советской социологии — это не история текстов, а история людей и социальных институтов.

Тексты советских социологов не «используются в исследованиях современных авторов»: если классический текст подразумевает чтение и цитирование, то тексты советских социологов как классические не работают. Ограничимся единственной иллюстрацией: современным цитированием работ трех признанных классиков советской социологии Т.И. Заславской, Г.В. Осипова и В.А. Ядова. Российский индекс научного цитирования (РИНЦ) практически не содержит публикаций, вышедших ранее 2004 года, так что распределение ссылок указывает на то, какие тексты советских социологов находятся в поле зрения их современных коллег [3]. В Таблице 1 приводится распределение цитируемых текстов по пятилетним периодам.

Более двух третей цитирований приходится на тексты, опубликованные после 1995 года, при этом более половины всех ссылок — это ссылки на статьи и тексты докладов, а не на книги. Этот паттерн цитирования разительно отличается от того, который мы наблюдаем в зарубежной социологической классике двадцатого века. Там подавляющее большинство цитирований приходится на книгу (реже — статью), в которой автор впервые более-менее полно излагает свою теоретическую концепцию. Как правило, эта книга или статья пишется в начале академической карьеры, а вся дальнейшая работа рассматривается просто как комментарий к ней. Так, большинство социологов вряд ли смогут назвать хотя бы один текст за авторством П. Бергера и Т. Лукмана кроме «Социального конструирования реальности», вышедшего, когда обоим не было и сорока. И. Гофман, в основном, известен как автор «Представления себя другим в повседневной жизни» (впервые опубликованной, когда ему было тридцать пять лет, каноническое переиздание вышло на два года позже). Соответственно, он повсеместно характеризуется как отец «драматургической социологии», несмотря на то, что ни в одной из своих последующих книг он не использует театральных метафор.

В случае советских классиков — за исключением В.А. Ядова — ранние работы забыты. В центре внимания сегодня находятся не тексты, в которых они впервые очертили контуры какой-то концепции, или тексты, которые представляют собой образцы исследований, а актуальные комментарии к современному состоянию социологии и общества. Период «полужизни» публикации крупного российского социолога (стандартная мера в библиометрии, характеризующая период, в который текст собирает половину цитирований), судя по всему, — порядка пяти лет [4]. Исключения — «Человек и его работа» А.Г. Здравомыслова, В.А. Ядова и В.П. Рожина, последующие работы В.А. Ядова и его коллег по трудовой мотивации, которые цитируются и сегодня. Тридцать пять ссылок из приходящихся на 2000–2005 годы — это ссылки на «Человека и его работу в СССР и после». За этим исключением советская социология не оставила ничего, хотя бы отдаленно напоминающего классику.

При этом существует своего рода культ советских социологов: их имена уважают, мемуары читают, анекдоты, связанные с ними, и их интервью вызывают неподдельный интерес; однако их научного наследия не существует. Кажется, что они могли бы вообще не писать никаких текстов, и это не отразилось бы ни на их статусе, ни на истории советской социологии. В этом смысле работы советских социологов не просто не соответствуют определению «классические», они практически несущественны, поскольку невидимы.

Каким образом классики возможны без классики, как создается и чем поддерживается статус «классика» в этом случае, как может возникнуть научное сообщество, которое построено не вокруг текстов и их осмысления, каким образом может быть написана история науки, если не как история текстов, и, наконец, какого рода тексты производили советские социологи?

Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся к воспоминаниям советских социологов. Попробуем — на основе мемуаров, статей, интервью — описать, как видится история советской социологии самим советским социологам. Разница «картинок» в воспоминаниях разных людей вполне естественна и, во многих смыслах, показательна. Однако нас интересуют скорее не различия, а константы, которые можно встретить почти в каждом «мемориальном тексте», то, что не подвергается сомнению в любой из историй. Другими словами, общие основания, которые не проблематизируются теми, кто рассказывает эти истории, поскольку кажутся им самоочевидными. Таких пунктов несколько: история советской социологии, ее роль в осознании эпохи, профессиональные задачи социолога. Кроме того, по возможности, все, что так или иначе касается советских социологических текстов: их тематики, объема, места публикации и т.д.

История советской социологии: мемуары. Считается, что возникновение советской социологии в начале шестидесятых годов — результат двух процессов: инициативы властей и желания интеллигенции модернизировать советскую систему [Левин, 2008: 516–517]. «Власть» понимала, что нуждается в объективной информации, интеллигенция верила в режим и хотела помочь власти исправить ошибки. Культура шестидесятых подразумевала диалог интеллигенции и власти — «шестидесятники» рассматривали себя как тех, кто будет помогать власти в реформах. Возрожденная социология виделась «как средство и как символ национальной модернизации, а точнее — как инструмент улучшения экономики и совершенствования идеологической работы партии» [Фирсов, 2001: 100]. Социологию, в том числе и западную, воспринимали как прикладную науку: «В 1957 году один молодой преподаватель с философского факультета Ленинградского университета спросил меня: «А ты знаешь, что на Западе занимаются социологией и результаты используют для того, чтобы экономика развивалась лучше?» [Шкаратан, 2008: 56].

Социологи-шестидесятники относились к своим работам как своего рода инструкциям, которыми власть должна воспользоваться, чтобы улучшить положение дел. Надежда на то, что результаты их исследований как-то повлияют на государственную политику, не казалась наивной, полученные результаты представлялись социологам средством, при помощи которого власть должна была реформировать строй: «Желание включить социологическую информацию в контуры партийного и государственного управления было делом вполне естественным для профессиональных социологов» [Фирсов, 2001: 233].

Окончание «оттепели» в мемуарах маркируется как крушение надежд; постепенно становится ясно, что результаты работы не нужны власти, специалисты ею не востребованы, к их рекомендациям никто не собирается прислушиваться, а их советам следовать: «Эти тексты были явно никому не нужны» [Грушин, 2001: 200]. Начало «застоя» в воспоминаниях, как правило, соотносится с изменением формата взаимодействия социологов и власти: теперь это не сотрудничество, а подрывная деятельность. Семидесятые годы описываются как время мучительного становления молодой науки, которая должна «разорвать пуповину между государственной философией и “гражданской социологией”» [Колбановский, 1994: 51], стать самостоятельной и выработать свой — негосударственный — этос. Это предполагает выбор, который встает перед каждым из социологов, выбор, сопровождаемый искушением. Социологи, преодолевшие искушение сотрудничеством с обманувшей их надежды властью, теперь рассматривают социологическое исследование как «сопротивление системе, но с помощью научного знания» [Шубкин, 2001: 115].

Показательно, что в девяностые годы, обратившись к изучению истории советской социологии, социологи стали рассматривать ее как общественное движение: «Интеллектуальное течение (становление социологии) в советской науке в 1960-е годы и ее развитие в 1970–1980-е годы вполне оправданно рассматривать как общественное движение латентное общественное движение, обладающее… устойчивыми воспроизводимыми практиками коллективных действий, не только собственно исследовательских, но и гражданских, в том числе протестных, осуществляемых в условиях скрытого, а иногда и явного социального конфликта» [Костюшев, 1998: 8].

Однако если власть больше не помышляла о реформах и не нуждалась в помощи социологов, то «интеллигенция страны помогала разными способами формировать масштабный социальный запрос на социологическое знание и в отличие от власти поддерживала этот запрос, спасая социологию от опасностей и трагизма общественной невостребованности» [Фирсов, 2001: 87]. Апеллируя уже не к власти, а к обществу, социолог мог выполнять профессиональный долг. Результаты социологических исследований должны были «заставить людскую массу задумываться над сложностью и противоречивостью реальных социальных проблем» [Фирсов, 2001: 87]. Это просвещенье было своего рода борьбой с системой «с помощью научного знания».

Восприятие советскими социологами «людской массы» как целевой аудитории объясняет частоту появления в статьях и мемуарах сюжета, который условно можно обозначить «социолог и народ». В.Б. Ольшанский рассказывает о лекции, которую он заканчивал во дворе при свете факелов, сооруженных студентами (он не успел закончить вовремя, и охранники попросили присутствующих покинуть аудиторию). И.С. Кон вспоминает: «Факультативные лекции в огромной аудитории, куда вместо пятисот человек набивалось свыше тысячи… где места занимали за два часа до начала лекций, а слушатели, не только студенты, но и профессора, стояли в духоте, плотно прижавшись друг к другу и при этом соблюдая абсолютную тишину… Конечно, это не было моей личной заслугой. Студенческая молодежь середины 60-х страстно жаждала информации о себе и своем обществе» [Кон, 1994: 177].

Общественная востребованность социологического знания, в том числе статьи социологов в непрофессиональных изданиях — один из обязательных компонентов воспоминаний. Б.М. Фирсов в «Истории советской социологии» пишет о том, что «социологические публикации в массовой печати, а вскоре и профессиональная социологическая литература сразу завоевали популярность у многочисленной аудитории» [Фирсов, 2001: 86]. Многие мемуаристы отмечают, что лучшие свои статьи они публиковали именно в непрофессиональных изданиях. Выбор, как правило, объясняется двумя соображениями: необходимостью «просвещать» массовую аудиторию («…занимаясь историей позитивизма в социологии, я не мог не познакомиться с трудами Альфреда Кинзи, а затем — интересно же! — и с другими подобными книгами. А если знаешь что-то полезное — как не поделиться с другими? Моя первая статья на эту тему “Половая мораль в свете социологии” (1966) была опубликована в журнале “Советская педагогика”. …Широкий общественный резонанс имела статья “Секс, общество, культура” в “Иностранной литературе” (1970)» [Кон, 1994: 180] и возможностью большей свободы: «В газете или литературном журнале можно было сказать больше, чем в профессиональном издании» [Фирсов, 2001: 138].

Таким образом, сами советские социологи выделяют трех акторов: «социолог», «власть» и «общество». «Общество» — объект приложения сил как власти (государства), так и социологов. Тема взаимоотношений социологии и власти — ключевая в воспоминаниях. Этими взаимоотношениями задан этос советской социологии: ее провалы и достижения оцениваются исходя из истории этого противостояния. «Социологи» и «власть» представлены как два противодействующих начала. Причем «власть» опасается социологов, вооруженных научно обоснованными результатами исследований и желающих донести их до «общества», тем самым изменив его. Опасность социологии для советской власти — общее место текстов о советской социологии: «Кстати, социологию-то и боялись, потому что при желании можно было эмпирические исследования повернуть против догматических канонов. Мы-то чувствовали это» [Карпинский, 1995: 202].

Жанр «воспоминания» предполагает подведение итогов, а значит, списки побед и поражений. Эта особенность позволяет реконструировать представления об идеальном образе ученого, так же как о целях и смыслах его работы. Воспоминания советских социологов отмечает редкое единодушие во всем, что касается представлений о профессиональном долге. При этом образ «хорошего социолога» складывается из упреков, которые мемуарист адресует себе. То, в чем упрекают себя советские социологи сегодня (или упрекали во время перестройки), связано с тем, что они оказались недостаточно смелыми и решительными, чтобы во время «застоя» сказать обществу правду о нем (отсюда сопоставление себя не с другими учеными-гуманитариями, а с журналистами и диссидентами). Так, Б.М. Фирсов, ссылаясь на Т.И. Заславскую, в своей «Истории советской социологии» вспоминает ее «суровые, но справедливые слова о том, что социальные дисциплины в нашей стране долгое время оставались в арьергарде общественной жизни. Замечание это в полной мере относится и к социологии. Основной профессиональный канон этой науки — олицетворять истину и мужественную совесть общества — не удалось полноценно реализовать…» [Фирсов, 2001: 239]. В этом же учебнике он упоминает о социологическом самиздате, который был «весьма незаметным… Известны лишь три конспиративных опроса — об отношении к Сахарову (800 респондентов), об отношении к польской «Солидарности» (600), об отношении к войне в Афганистане» [Фирсов, 2001: 107]. Сожаленье автора о том, что социологический самиздат был так незначителен, свидетельствует сразу о нескольких вещах. Во-первых, его представление о том, чем должен заниматься настоящий социолог, неразрывно связано с «проблемными зонами» общества. Во- вторых, задачей социолога во времена «застоя» было противостояние власти и обеспечение общества правдивой информацией. И, в-третьих, советские социологи не всегда соответствовали этому требованию — иначе бы социологического самиздата было больше. Несостоятельность социологии видится советским социологам еще и в том, что социология не смогла стать «эмоциональным заменителем» идеологии: «Обществу нужно было нечто взамен того, что рассыпалось. Социология должна была сыграть роль такого эмоционального заменителя. Но мы, социологи, не смогли это сделать» [Ольшанский, 1994:61].

Показательно также то, что провал социологии связывается с текстами, которые писали социологи, «занудными, невыносимыми, которые нормальный человек читать не мог» [Ольшанский, 1994: 61]. Под «нормальным» имеется в виду человек, у которого не было социологического образования. Подразумевается, что хороший социологический текст должен быть доступен всем, поскольку задача социолога «улучшить жизнь вообще», изменить общество посредством изменения сознания. Это означает в том числе, что социологические тексты должны быть написаны на понятном непрофессионалу языке. Отсюда вытекает разделение науки на два вида: «Одна обращалась к людям с предложениями, как улучшить и экономику, и жизнь вообще. Другая, напротив, была замкнутой в себе, высокомерно относилась к журналистике как средству диалога с населением, создавала нечто оторванное от жизни, опираясь на закрытый, “нечеловеческий” язык»… Естественно, что эта, другая наука избегала апелляций к людям, она не могла конструировать сознание и тем более формировать жизнь» [Лисичкин, 2001: 11]. Академичность социологических текстов оценивается как одна из причин профессионального провала.

История советской социологии, образ социолога, его представления о профессиональном долге и вытекающее из этого представление о том, каковы должны быть социологические тексты (целевая аудитория, язык, место публикации) довольно нестандартны. Эта нестандартность отчетливо видна, если сравнить эти представления, к примеру, с представлениями о своей профессии советского филолога или историка или с представлениями о социологе и социологии представителя англо-американской социологической традиции того же времени. Обозначим основные точки расхождений и различий.

Об образе социолога в советской и англо-американской традиции. Если сравнивать эти представления, самыми удивительными кажутся упреки, которые социологи адресуют сами себе, поскольку ни один из этих упреков напрямую не связан с деятельностью ученого. Почему профессиональный долг социолога — быть «в авангарде общественной жизни»? Такой упрек может быть адресован любому человеку, вне зависимости от его профессии, поскольку обращен к человеку как гражданину. Почему социология должна была сыграть роль «эмоционального заменителя», который скрепляет общество? Эта роль обычно приписывается идеологии или религии. Еще больше вопросов возникает по поводу упрека в академичности текстов. Трудно представить, что подобного рода обвинение адресует себе, к примеру, филолог или философ. Допущение, что научные тексты могут быть непонятны за пределами профессионального сообщества, в этих дисциплинах — нечто само собой разумеющееся.

Но, пожалуй, самый удивительный упрек из тех, что адресуют себе советские социологи, — отсутствие «любви к людям»: «Социологи в значительной своей части не любят людей. Если говорить в более мягкой форме — индивиды их не очень интересуют. Их интересуют типология, идеальные типы, таксономии, репрезентативные выборки, кластеры и другие ментальные конструкции» [Яницкий, 2001: 210]. Из этого следует, что социологи слишком много занимаются наукой, вместо того чтобы заниматься жизнью: интересуются профессиональными категориями, а не реальностью, которая за ними стоит. Это то же самое, что упрекнуть литературоведа в том, что его интересуют стихотворные размеры, а не трагическая судьба поэтов-современников, или обвинять историка, который занимается историей революций в том, что он не участвует в революции реальной. То есть упрекнуть его в этом, конечно, можно. Другое дело, что с точки зрения любой другой гуманитарной профессии или здравого смысла это значит путать профессиональные обязанности и гражданский долг. Однако самое любопытное, что подобный упрек кажется самим социологам вполне справедливым. В частности, данную цитату приводит Б. М. Фирсов в своей «Истории советской социологии», подтверждая свое положение о том, что в брежневское время социология не справлялась со своими профессиональными обязанностями.

Резюмируя, можно сказать, что советский социолог видел профессиональную задачу отличным от прочих советских гуманитариев образом: его представления о том, что такое заниматься социологией и кто такой социолог, не были связаны ни с академическим сообществом, ни с производством академических текстов. Советский социолог «работал» вне академического поля. Его аудитория — общество в целом: власть, которой он должен был давать рекомендации и советы (и с которой, если она к ним не прислушивалась, должен бороться) и народ, который он должен был просвещать. Такое представление о профессиональной деятельности объясняет и тематику исследований в семидесятые годы — «то, что противодействовало официальной линии, вызывало живой исследовательский интерес» [Лапин, 2008: 36]. Области исследований, которые не отвечали этому критерию, вряд ли могли заинтересовать социолога, поскольку никак не способствовали ни реформированию общества, ни просвещенью «людской массы».

Понимание профессии диктовало специфику стилистики и тематики текстов, выбор мест их публикации. Изнутри этой перспективы претензии к излишней академичности текстов не выглядят странными: представление о том, что социологические тексты должны быть понятны обычному человеку, логично вытекают из нее: «…Социологическое просвещение общества, без которого социология не дееспособна. Социология предполагает, что ее выводы будут поняты… если же этого не происходит — социологи в значительной степени работают на самих себя» [Шубкин, 1994: 12]. Понятным становится и то, что советские социологи сегодня включают в списки своих публикаций статьи, опубликованные не в «Социологических исследованиях», а в таких изданиях, как журнал «Новый мир», «Литературная газета» или «Комсомольская правда». Определение этих изданий как «рупора социологии» [Фирсов, 2001: 85] в этом случае вполне оправданно, поскольку они были популярны в 60–80-е годы.

Подтверждением статуса ученого для советского социолога была его общественная (а не академическая) репутация. Вернее, общественная репутация и была для него репутацией академической. Критерием социологического исследования выступало не получение нового знания или создание новой теории, а возможность при помощи полученных данных изменить общество: «Исследование уже рассматривалось не как самоценность, а в контексте некой деятельности; оно для чего-то, а не просто для получения некоего знания» [Дудченко, 1994: 36]. Когда надежды на сотрудничество с властью не оправдались, социологов-шестидесятников угнетало не то, что они не могли заниматься исследованиями, как хотели, исследовать то, что их интересовало; их угнетала невостребованность властью результатов их работы. Смысл деятельности социолога для них был неразрывно связан с возможностью влиять на общество. Именно поэтому общественный интерес к социологии являлся для социологов свидетельством их профессиональной успешности и воспринимался как показатель того, что их работа успешна, поскольку общество обеспечено правдивой информацией.

Социологическое исследование в англо-американской традиции можно уподобить работе сыщика или диагноста — поиску убийцы или разгадыванию загадок, литературному жанру детектива или складыванию пазла. Работа социолога в советской традиции — поступок или жест, действие революционера, которое меняет реальность. Задача социолога-сыщика — «найти убийцу», то есть интерпретировать реальность при помощи определенных инструментов. Дальнейшее — возмездие, приговор, помощь пострадавшим, изменение закона — дело других. Задача социолога-революционера — рассказать правду, благодаря чему реальность должна измениться. Социология должна была «приподнять завесу над истинным положением вещей» [Фирсов, 2001: 85]. Социологу-революционеру в отличие от социолога-сыщика не надо разгадывать загадок, чтобы докопаться до правды. Он владеет ею, его профессиональный долг состоит в том, чтобы ее озвучить. Под «правдой» имеется в виду публичное озвучивание информации, которая если не всем, то многим так или иначе известна. Это объясняет и встречающиеся в воспоминаниях сравнения социологии с журналистикой, и то, что это сравнение — не в пользу социологии: «Журналистика, печать сделали то, чего не могла сделать социология. Они сделали гражданские инициативы публичными и тем самым их легитимизировали» [Яницкий, 2001: 211]. Подразумевается, что задача социологии — озвучивание фактов, перевод их из неформального поля (кухонных посиделок) в формальное (на страницы газет и журналов), и, тем самым, их легитимация. Советский социолог не разгадывает загадки, не ищет скрытые закономерности, а озвучивает очевидное, но официально замалчиваемое, оглашает всем известное в публичном пространстве, обязательно подтверждая научными методами (массовыми опросами, математическим анализом и т.д.).

Так, результаты одного из самых известных советских социологических проектов — «Человек и его работа» — вряд ли были неожиданными для большинства граждан Советского Союза. Но подтвержденные научными методами и опубликованные, они меняли статус: из бытового знания превращались в научный факт, на который власть должна обратить внимание. Такие публикации требовали несомненного мужества от социологов, поскольку нарушали правила игры, пресловутое советское двуязычие.

Показательна характеристика Т. Шаниным советских социологов и отношения к ним западных коллег: «Я дружил с Алексом, а он был тем человеком, который напечатал в нашей прессе так называемый “Новосибирский манифест”. Это стало ключевым событием для серьезного изменения в нашем понимании происходящего в России, стало ясно, что если русские ученые не побоялись сказать то, что написано в “Манифесте”, пусть и в закрытом режиме, то это серьезные ученые. И называть их “полицейскими ищейками”, как это делали некоторые американские советологи, уже было нельзя» (Шанин, 2008, 145). Т. Шанин говорит о смелости советских социологов как о критерии, по которому он оценивает их как ученых. Этот критерий совпадает с собственным критерием социологов советского времени, который исходит из понимания профессиональной социологической деятельности как деятельности, прежде всего, гражданской. Сравнивая традиции англо- американской и советской социологии — необходимо помнить о разности их моральных оснований. Г.С. Батыгин пишет, что «молодым людям, выросшим после падения СССР, … будет очень важно понять, что социология была не просто академической дисциплиной, а самосознанием эпохи» [Батыгин, 2001: 248]. Это замечание представляется крайне важным и интересным, потому что дает ключ не только к пониманию того, чем была советская социология для своего времени. Оно подсказывает нам теоретический инструментарий, с помощью которого мы сможем приблизиться к пониманию этого феномена.

Советская социология и советская цивилизация. Рождение советской социологии связано с «оттепелью». Ее рассматривают в контексте оттепельной культуры, ее отцы-основатели относят себя к «шестидесятникам». Если социология была самосознанием этой эпохи, логично обратиться к ее константам и их отражению в специфичном зеркале научной деятельности.

Шестидесятники продолжали верить в режим — в утопический советский проект и в то, что Советский Союз его воплощает. Они были хорошо знакомы с трудами коммунистических классиков, причем в «оттепель» круг классиков несколько расширился. Молодые люди шестидесятых годов «стремились почувствовать (а не просто провозгласить) идеологический постулат» [Батыгин, 2005: 15]. Пользуясь советским языком и идеологией, они знали, что эта идеология однажды дала осечку. Этот язык если и не целиком, то, по крайней мере, отчасти оказался фальшив, прикрывал нечто другое в период «искривлений социалистической законности» и «культа личности». Нужно было восстановить разрушенные связи и значения, очистить язык. Именно поэтому шестидесятникам требовалось вернуться к источнику коммунистических идей и языка в их советском изводе, к тому, что мотивировало «ленинские нормы партийной жизни» и, шире, к трудам основателя советского государства.

Важность искренности для шестидесятников была одним из проявлений логоцентричности, характерной как для русской, так и для советской культуры. Искренность была средством спасения, поскольку шестидесятники верили, что «само слово правды преодолеет идейный и нравственный коллапс советского режима» [Батыгин, 2005: 55].

М.Я. Рожанский, исследуя советский идеализм как часть советского утопического проекта, писал о тех внутренних идеалах, которые «в отличие от теоретических и пропагандистских конструктов, не поддаются рациональной разработке и обеспечены не аргументацией, а интимными переживаниями» [Рожанский, 2010: 184]. Он рассматривает советского человека как идеальный тип «человека исторического», который знает смысл истории и непосредственно участвует в его воплощении. Он говорит и действует от имени истории.

Опираясь на анализ дневников и интервью, М.Я. Рожанский пишет о том, что для советских юношей и девушек были очень характерны переживания по поводу того, что их будущая профессия прямо не связана с преобразованием мира. Участвовать в преобразовании мира — быть включенным в поток истории — было для них как для носителей утопического мышления жизненной необходимостью: «В послевоенной Москве девушка Кира, еще в школе выбравшая астрономию как дело жизни, все студенческие и аспирантские годы переживает по поводу отдаленности профессии от практического преобразования жизни, постоянно возвращаясь к этому в своем личном дневнике и максимально нагружая себя “Общественными поручениями”. А ее ровесница Лида, живущая в рабочем сибирском городе, по сходным мотивам идет учиться на биофак университета, будучи явным гуманитарием» [Рожанский, 2010: 184]. В этом плане социология в ее советском понимании должна была казаться лучшей из профессий, поскольку предполагала непосредственное участие в изменении мира и его переустройстве. Поэтому рассмотрение советской социологии шестидесятых годов как одного из проявлений советского идеализма кажется вполне обоснованным.

Работа социолога предполагала непременное обращение к повседневной реальности — к «здесь» и «сейчас». Однако «здесь» и «сейчас» для человека, обладающего утопическим зрением, не предполагает исследования, а предполагает улучшение и критику. Социологи-шестидесятники стремятся сотрудничать с властью, веря, что власть в их советах нуждается. Разочарование в системе — зарождение разномыслия и диссидентства — не снимает императив действия. В случае разномыслия на смену советам приходит просвещение, в случае диссидентства — борьба с системой.

Советский проект — помимо прочих своих измерений — был проектом утопическим. Утопия предполагает выработку особого типа зрения. Внутри пространства, созданным этим типом зрения, ученый равнялся социальному инженеру и проектировщику, который непосредственно влиял на реальность, поддерживая государственную власть или медленно разрушая ее.

Заключение. Идеологическое зрение предполагает только одну правильную перспективу: изнутри этой перспективы видны просчеты и недостатки. Обладатель идеологического зрения не разгадывает загадки. Поскольку уже знает ответ, он смотрит на мир как объект приложения сил. Загадки разгаданы, его дело — в соответствии с этим ответом изменить мир, дать совет или написать инструкцию по применению. Мир для него прозрачен и, поэтому неинтересен, точка приложения его сил — работа по изменению мира. Советская социология могла стать столь мощным средством критики и реформирования советской системы — императив критического действия был тесно сопряжен с идеологическим типом зрения. В этом плане история советской социологии — скорее история героев, чем история мыслителей, скорее история действия и противостояния, чем история внутреннего развития дисциплины и смены теоретических парадигм.

В предисловии к материалам симпозиума «Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность» подчеркивается, что «уникальность советской социологии заключается, прежде всего, в том, что, будучи включена в процесс воспроизводства базовых идеологических и политических ценностей советского общества, она стала важным фактором его реформирования и, в конечном счете, революционного преобразования» [Ядов, Гратхофф, 1994: 3]. Однако эта «уникальность» вполне логична: развитие советской социологии как «науки жеста и действия» предполагало / делало возможным такой сценарий: от сотрудничества с властью к противостоянию с ней. Такое развитие событий можно было бы назвать уникальным в случае одной из социологий западной традиции. В истории советской социологии оно вполне закономерно: классиками становились герои, наука превращалась из сообщества текстов в сообщество людей, которым хватало смелости совершить поступок. Чтобы стать социологом, не нужно было писать научные тексты — чтобы стать социологом, нужно было попытаться изменить мир, пусть и при помощи опросов, анкетирования и факторного анализа.

 

Литература

Батыгин Г.С. 2005. «Социальные ученые» в условиях кризиса: структурные изменения в дисциплинарной организации и тематическом репертуаре социальных наук // Социальные науки в постсоветской России / Под ред. Г. С. Батыгина, Л. А. Козловой, Э. М. Свидерски. М.: Академический проект, 2005.
Батыгин Г.С. Из письма Б. М. Фирсову // Фирсов Б. М. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.
Грушин Б.А. Интервью/запись беседы // Фирсов Б. М. 2001. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.
Дудченко В.С. Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность. Материалы симпозиума 23 марта 1994 года. Москва, 1994: 34–37.
Карпинский Л.В. 1995. «Работали свободно — и хорошо работали…» // Социологический журнал. 1995. № 3: 191–203.
Колбановский В.В. Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность. Материалы симпозиума 23 марта 1994 года. Москва, 1994: 49–56.
Кон И.С. 1994. «Эпоху не выбирают» // Социологический журнал. 1992. № 2: 173–185.
Костюшев В. 1994. Предисловие редактора // Ленинградская социологическая школа (1960–1980-е годы), Материалы международной научной конференции, Санкт-Петербург. М.: Институт социологии, 1994: 5–10.
Лапин Н.И. «Для России новая экономическая социология вдвойне нова» // Экономическая социология в России: поколение учителей. М.: ГУ ВШЭ, 2008: 28–53.
Левин М. 2008. Советский век. М.: Европа, 2008.
Лисичкин Г.С. Интервью/запись беседы // Фирсов Б.М. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.
Ольшанский В.Б. Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность. Материалы симпозиума 23 марта 1994 года. М., 1994: 61–62.
Полетаев А.В. Классика в общественных науках // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М.: Новое литературное обозрение, 2009: 11–50.
Рожанский М.Я. Разномыслие в условиях добровольной несвободы: поколение советских идеалистов // Разномыслие в СССР и России (1945–2008): Сборник материалов научной конференции. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010: 180–209.
Фирсов Б.М. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.
Шанин Т. «Советская социология была похожа на двугорбого верблюда» // Экономическая социология в России: поколение учителей. М.: ГУ ВШЭ, 2008: 120–135.
Шкаратан О.И. «Академические исследования требуют спокойствия» // Экономическая социология в России: поколение учителей. М.: ГУ ВШЭ, 2008: 53–82.
Шубкин В.Н. Интервью / запись беседы // Фирсов Б.М. История советской социологии 1950 — 1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Европ. ун-т в С.-Петербурге, 2001.
Шубкин В.Н. Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность. Материалы симпозиума 23 марта 1994 года. Москва, 1994: 9–14.
Ядов В.А. и Гратхофф Р. Предисловие // Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность. Материалы симпозиума. Москва, 1994: 3–5.
Яницкий О.Н. Интервью / запись беседы // Фирсов Б.М. История советской социологии 1950–1980-х годов: Курс лекций. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2001.

 

Примечания

1. Едва ли не единственными переиздававшимися после 1991 года книгами были «Человек и его работа» (второе издание вышло в «Аспект-пресс» в 2003 году) и сборник трудов Т. И. Заславской. В Петербурге знакомство с исследованиями «Копанка 25 лет спустя», «Массовая информация в советском промышленном городе» или «Человек после работы» требует визита в одну из центральных библиотек — в электронном виде найти эти тексты невозможно. Некоторые книги, которые рассматривались в советский период как основные достижения советской социологии, так никогда и не были изданы (например, второй том «Массовой информации» Б. А. Грушина).
2. Большая часть собрана на сайте http://cdclv.unlv.edu/archives усилиями Б.З. Докторова и Д. Шалина.
3. Основной проблемой при подсчете становятся переиздания — должны ли они считаться под годом, под которым вышли в нынешнем виде, или под которым книга появилась впервые? Является ли «Человек и его работа» 1967 г. и «Человек и его работа в СССР и после» 2003 г. одной и той же или разными книгами? В этой таблице они считаются разными. При этом надо иметь в виду то, что единственными переиздававшимися книгами трех рассматриваемых авторов помимо учебных и справочных являются «Человек и его работа» и старые работы Т.И. Заславской, вошедшие в трехтомник 2007 г. Переиздававшаяся учебная и справочная литература («Социологическое исследование» В.А. Ядова, «Социологический словарь» Г.В. Осипова) дали очень небольшую долю ссылок (около пяти процентов у В.А. Ядова, около десяти процентов у Г.В. Осипова).
4. Это опровергает возможную альтернативную гипотезу — что советские социологи не имели возможности представить свое виденье общества в условиях советской цензуры. Если бы цензурные ограничения были решающими, мы могли бы ждать в районе 1990 года публикаций книг, выношенных в тайне. Как видим из таблицы, этого не произошло.

Источник: Институт социологии РАН

Комментарии