Культурные стратегии

Классик урбанистики о войне за образ города — все более символической и все более реальной

Дебаты14.12.2015 // 611
© Flickr/Thomas Leuthard

От редакции: С любезного разрешения издательства «НЛО» публикуем главу из недавно вышедшей книги Шарон Зукин «Культуры городов».

Существует множество культурных стратегий экономического развития. Одни основываются на музеях и других культурных учреждениях или же на сохранении архитектурных достопримечательностей городского или регионального центра. Другие привлекают внимание к работе художников, актеров, танцовщиков и даже шеф-поваров, которые подтверждают значение территории как центра культурного производства. Есть стратегии, основывающиеся на эстетическом или историческом значении следов, оставленных историей на ландшафте, будь то поля былых сражений, природные достопримечательности или коллективные репрезентации социальных групп, включая культовые постройки, места архаичных производств и просто жилые дома в городе и сельской местности. Если одни культурные стратегии, как большинство проектов адаптивного использования старых зданий, создают панорамы для созерцания, другие, подобно Диснеймиру и всяческим «историческим» деревням, предлагают живые диорамы, в которых современные люди, одетые в костюмы надлежащей эпохи, разыгрывают воображаемые семейные, рабочие и игровые ситуации. Общей составляющей этих стратегий является то, что они сглаживают конфликты и многомерность культуры ради понятного и цельного визуального образа. Таким образом, культура как образ жизни встраивается в «культурные продукты» — то есть природные, исторические или архитектурные материалы, годные к демонстрации, интерпретации и воспроизведению, а также к продаже с использованием общепринятых способов визуального потребления (см.: McCannell 1976, 1992; Mitchell 1988). В этом процессе альянсы складываются (хотя и со случающимися затяжными взаимными обвинениями) на менее спорной почве культуры, а не на минном поле экономики.

Я здесь преуменьшаю связанные с культурой конфликты. Мы не можем закрыть глаза на борьбу вокруг конкретных объектов недвижимости, на проблемы тех, кто в результате культурного поглощения может оказаться на улице, на споры вокруг того, чьи репрезентации чьей культуры будут возведены в ранг священных и какие учреждения будут их охранять. В Соединенных Штатах, где регионы сами отвечают за свое экономическое развитие, и в Великобритании, где регионы все дальше уходят от традиционных форм государственного социального обеспечения и помощи безработным, культурные стратегии возникли в середине 1980-х годов как признанные более или менее всеми участниками процесса средства управления экономическим спадом и создания перспектив экономического роста. Жизнеспособность таких стратегий в долгосрочной перспективе — это другой вопрос. Но после пережитого шока деиндустриализации и экономического спада все больше региональных бизнесменов и политиков прибегают к культурным стратегиям для переустройства своих городов. В этом смысле весьма характерный пример представляют собой заголовки главного материала Wall Street Journal за 1 февраля 1985 года: «Старый город Новой Англии выходит из кризиса самостоятельно; Способен ли на это Средний Запад / Консенсус жителей Лоуэлла, штат Массачусетс, помог привлечь работодателей, но в Акроне, штат Огайо, до этого еще далеко / Новый парк на месте старой фабрики».

В этой статье начавшееся возрождение Лоуэлла, города, чье текстильное производство пришло в упадок еще в 1920-е годы, противопоставляется кризису в Акроне, который продолжался с тех пор, как в 1970-х каучуковое производство стало терпеть убытки. В качестве ключа к успеху Лоуэлла здесь преподносится создание Национального исторического парка, которое в 1984 году профинансировало Национальное управление парков. Помимо того что управление очистило загрязненные промышленные территории бесхозных текстильных фабрик, «потрясающий консенсус», к которому пришли местные банкиры и политики, позволил найти финансирование для реструктуризации местной экономики и создания небольших «технически инновационных» предприятий. В парк приезжают туристы, которым интересно посмотреть на индустриальное прошлое XIX века, это создает новые рабочие места и более беспристрастный взгляд на промышленность.

Промышленная история Акрона закончилась не так давно. Здесь по-прежнему нет консенсуса по вопросу строительства парка отдыха, претендующего на участок, который можно было бы использовать под пригородное строительство для жителей близлежащего Кливленда. Кроме того, некоторые местные жители выступают против парка, поскольку охота в нем будет запрещена, а это их излюбленный вид активного отдыха. Но самое главное, что местные промышленники никуда не делись и вовсе не желают способствовать стратегиям экономического развития, в которых для них нет места.

И вот как по-разному сложились судьбы Лоуэлла и Акрона: «массачусетское чудо» высокотехнологичных производств и сферы услуг сошло в Лоуэлле на нет, а Средний Запад, благодаря вмешательству японцев, получил рабочие места в автомобильной промышленности. Когда Wang, производитель компьютеров, с которого началось экономическое возрождение Лоуэлла в 1980-х, закрылся, ни одна культурная стратегия не смогла трудоустроить всех оставшихся без работы горожан. Однако главное — это представление о культурных стратегиях как о чем-то значительном, которое чувствуется даже в этом материале Wall Street Journal [1].

А почему бы и нет? Не пройдет и десяти лет, как основным после автопрома работодателем в стране станет сфера туризма, а точнее, гостиничный, туристический и ресторанный бизнес. Туризм порождает новые рабочие места в сфере общественных отношений, например сексуального или другого характера (см.: Urry 1990b); он отлично гармонирует со скоротечностью и производством образов в экономике услуг, основанной на СМИ и телекоммуникациях. На местном уровне развитие туризма отлично сочетается с интересами рынка недвижимости, оно же до некоторой степени помогает трудоустроиться людям, оказавшимся не у дел в результате структурных и связанных с перемещениями изменений. За туристическим фасадом Орландо и Лас-Вегаса выросли «настоящие» города. Даже в старом сталелитейном регионе долины реки Мононгахилы, что недалеко от Питтсбурга, туризм воспринимается как стратегия развития, которая по крайней мере в краткосрочной перспективе позволяет расчистить промышленные участки и дать людям работу (Architectural Record, March 1994, 24–27) [2].

Итак, культурные стратегии экономического развития зачастую применяют в самых крайних, практически безнадежных случаях. Когда вариантов у города не так много, культурные стратегии становятся ответом на стремление повысить качество жизни — стремление, которое подстегивает многих к переселению в другие регионы. Они становятся средством против рассредоточения рабочих мест из давно сформировавшихся промышленных центров. Культурные стратегии не меняют местные иерархии, которые ведут к конкуренции за наиболее важные сегменты капитала и рабочей силы — конкуренции, которая нередко воспринимается через призму имиджа. В действительности культурные стратегии предполагают полное отсутствие новой стратегии промышленного роста; таким образом, те, кто к ним прибегает, расписываются в полной неспособности региона или города привлечь какую-либо производственную деятельность.

При этом часто они предполагают использование политических стратегий для управления социально неоднородным обществом. При всей неоднозначности мультикультурализма, при всех надеждах и нападках, которые он вызывал за свою короткую историю, культурные стратегии позволяют элитам «поступать благородно» и, признавая широту культурного спектра, выделять каждой группе долю визуальной репрезентации города или региона. Это до определенной степени позволяет избежать распределения групп по степени справедливости их притязаний. «Своя культура есть у всех — значит, все равны». Каждой группе дается право на официальное признание, даже если это признание гнета и подавления этой группы в прошлом. Ключевое слово здесь «в прошлом», поскольку установление визуального порядка в культурной гегемонии как будто приводит все группы к равенству через признание и выделение части видимого поля ранее «невидимым» социальным группам; во всяком случае, это касается их исторических (нередко романтизированных) воплощений. Подобные истолкования исторических фактов отличаются от тематических проектов по «ненавязчивому и веселому» представлению истории (например: Harvey 1989b, 88–98) и экспозиций а-ля «наследие» тех-то, которые нередко критикуют за вымарывание и обезличивание истории (например, Wallace 1985; Boyer 1992). Целью основанных на визуальной репрезентации культурных стратегий становится создание новой общественной культуры, которая была бы одновременно и неиерархической, и неэгалитарной. И хотя такие стратегии нередко применяют в наиболее популистских местах (торговые улицы, рабочие районы, общественные парки, центральные пространства), культурные стратегии используют визуальную эстетику, апеллирующую к исчезнувшему общественному порядку, который тесно связан с таким же исчезнувшим или, по крайней мере, измененным до неузнаваемости средним классом.

Яркий до рези в глазах пример такой стратегии представляет собой центр Бруклина, однако те же стратегии применяются и в куда более крупном масштабе в центре Лос-Анджелеса. Гигантский девелоперский проект по превращению Банкер-хилла [3] в культурный центр и создание, практически с нуля, международного финансового района привели к тому, что в городе появилось два городских центра на двух весьма различных уровнях. Банк-сити бесконечно далек от популистского и главным образом мексиканского Шопинг-сити, намного дальше, нежели большинство финансовых районов старых городов. В Банк-сити попадаешь по крутой лестнице или одинокому эскалатору. Район, украшенный фонтанами и деревьями, предлагает услуги магазинов и ресторанов работникам, которые перемещаются из одного офисного комплекса в другой на автобусах-шаттлах, а с наступлением вечера уезжают на машинах в свои пригороды. Утопическое видение многофункционального коммерческого комплекса с эспрессо-баром и собственным консьержем не соотносится с менее регламентированными представлениями о покупках в центре. Шопинг-сити — это открытые рынки и выставленные на улицу товары (уличных торговцев в центре Лос-Анджелеса нет), лавочники-иммигранты, пустые универмаги и старые дворцы кинотеатров, всякое барахло и дешевка, запах мексиканских лепешек и опасности.

Новый проект Брайант-парка, расположенного на 42-й улице напротив моего офиса, представляет собой менее масштабную и более гуманистическую попытку использования эстетики для вытеснения страха. Дизайн был рассчитан на то, чтобы отвадить грабителей и наркоторговцев и привлечь офисных работников, в особенности женщин. Авторам проекта удалось сделать это место безопасным для куда большего количества посетителей, восстановив к тому же влияние на этой территории владельцев и арендаторов прилегающих офисных зданий. Те, кто резко высказывается против пестроты и излишеств в витринах магазинов на 34-й улице, за преследование уличных торговцев на Манхэттене и в центре Бруклина или объявляет войну лоткам в проулках, тоже позиционируют себя как защитники эстетически привлекательного визуального порядка, параллельно стараясь восстановить и общественный порядок в соответствии с коммерческими устремлениями владельцев зданий и крупных арендаторов. Важно и то, что подобные визуальные стратегии нередко продвигают местные бизнес-инициативы по развитию района, получившие право на управление общественными пространствами (в основном это парки и улицы) и взявшие на себя квазигосударственные функции. И если финансовая активность некоторых подобных групп — тех, что расположены в самых дорогих районах города, — нередко подвергается критике, их непосредственную деятельность по налаживанию связи между визуальным порядком городского дизайна и социальным порядком общественной культуры практически всегда оценивается положительно.

Понятие «восстановление» имеет в этой деятельности как прямой, непосредственный, так и неявный, подразумеваемый смысл. С одной стороны, на основании существующих остатков или сохранившихся чертежей архитекторы составляют проекты, по которым восстанавливаются пространства конца XIX века. В таких проектах, безусловно, представление о прошлом может быть и сфабриковано с использованием клише, аллюзий и воображения (см.: Wright 1985; Hewison 1987). Таков случай Брайант-парка, который на протяжении большей части своей истории был местом непривлекательным и даже уродливым. С другой стороны, социальный порядок, с которым такие проекты ассоциируются, — порядок, основанный на таких предпосылках, как общественная безопасность, общий уровень цивилизованности и, наконец, гражданственности, — носит характер неявный, подразумеваемый, но внедряется в дизайн вполне сознательно. Такие визуальные стратегии приспосабливают городские порядки среднего класса, ушедшие в прошлое примерно в 1960-х, к современным реалиям социального разнообразия, проблемам бездомности и преступности. Каждому потенциально опасному элементу выделено в ландшафте свое место, и за общей картиной неусыпно следит частно-государственная структура. Наконец-то, провозгласили многие, городское пространство служит людям! Или подумали, как восхищенный редактор обычно ироничного журнала New Yorker (February 14, 1994, 8): «Теперь в [Брайант]-парке безопасно, красиво, как на полотнах Сёра, и полно благодарных посетителей» [4].

Неудивительно, что общественные места, наиболее подходящие для включения в структуру нового визуального порядка культурной гегемонии, жестко оспариваются различными претендующими на них социальными группами. В начале 1990-х годов во время работ по установке фундамента нового общественного здания в Нижнем Манхэттене было обнаружено «Старое захоронение негров (ныне африканцев)». Это привело к серьезным разногласиям как по вопросам управления этим объектом, так и относительно процедуры его исторического восстановления. В Хьюстоне в середине 1990-х продвижение новых культурных стратегий экономического развития сосредоточилось на этнотуризме и охране исторического наследия, что привело к движению за присвоение статуса достопримечательности всем историческим афроамериканским районам, вне зависимости от их привлекательности для строительных корпораций (Lin 1993). Району Ист-Сайд такой статус, вероятно, присвоят, а вот Вест-Сайду, скорее всего, нет, потому как этот район значительно лучше подходит для строительства дорогих объектов коммерческой недвижимости.

При очевидном расчете на правительственную поддержку визуальные стратегии, тем не менее, склонны сдвигать рамку общественной культуры подальше от государственной, поближе к частной сфере. Задействованные в таких стратегиях местные группы активистов часто занимаются «неполитической» деятельностью: они не представляют «материальные» интересы арендаторов или владельцев домов, или работников, или цветного населения. Тем не менее визуальные стратегии — в особенности сохранения исторического облика — произвели на простое население впечатление не меньшее, чем на представителей наделенных властью групп, так как дали им возможность принимать участие в деятельности, ведущей к осязаемым результатам, например повышению стоимости недвижимости. Совмещение материальных и символических результатов визуальных стратегий привело к определенной демократизации использования культуры в материальных или социальных целях.

Усилия по расширению зоны, где сохраняется исторический облик, в Гарлеме можно рассматривать как иллюстрацию этой тенденции. Когда в начале 1990-х годов активисты из Верхнего Манхэттена требовали от Комиссии по охране достопримечательностей Нью-Йорка дать охранный статус танцзалу «Одабон», где в 1965 году был убит Малкольм Икс, против эстетических аргументов, которые стали наиболее весомыми в вопросах сохранения исторического облика, они выдвинули доводы о политической важности этого места. Этот спор стал весьма неординарным случаем, когда историческую достопримечательность использовали, чтобы поддержать политическую культуру одного сообщества, а именно афроамериканского, а не ради поддержания и точно не ради восстановления некой объединяющей общественной культуры. Требования активистов из Центрального Гарлема признать достопримечательностями жилые дома, не обладающие особыми архитектурными или историческими достоинствами, имеют целью создание еще одного социального сообщества. Они не только акцентируют тот факт, что Гарлем и прочие афроамериканские районы Нью-Йорка недостаточно представлены в списке достопримечательностей Нью-Йорка, но и настаивают, имея некоторые представления о джентрификации, что стратегия сохранения исторического облика «стабилизирует» район, а его жители получат долгожданный статус представителей среднего класса.

Подозреваю, что представители районов компактного проживания меньшинств в Хьюстоне руководствуются схожими устремлениями. Это означает, что таким визуальным стратегиям, как сохранение исторического облика, можно придать политический характер и использовать как средство развития района. Это также предполагает, что культура как средство материального управления символическими ресурсами может в конечном счете стать общественным благом. Дело, однако, в том, что культурные стратегии сегодня представляют собой важное средство структурирования полемики вокруг общественных благ, а также переноса их из государственной сферы в частную. Местные сообщества всегда служили вместилищами мощных визуальных образов, чье влияние зависит от способности выразить и навязать целостное видение. Сегодня, однако, политика и развитие символической экономики как новой и наиболее перспективной сферы экономики расширили круг конкуренции за контроль над визуальными образами.


Примечания

1. Такие пары для сравнения есть, наверное, в каждой стране. В Великобритании мне приходит на память конкуренция культурных ресурсов Глазго и Эдинбурга, а также консенсус (или его отсутствие) между политическими партиями и профсоюзами в таких городах, как Ланкастер (Urry 1990a), Челтенхэм (Cowen 1990) и Шеффилд.
2. Далеко не всегда это удается так просто. Управление национальных парков не торопится включать заброшенные и часто загрязненные промышленные территории в систему, которая строилась для управления «девственными» природными заповедниками.
3. Англ. Bunker Hill — естественная возвышенность, ранее отделявшая центр Лос-Анджелеса от остальных районов города. — Примеч. перев.
4. Жорж Сёра написал свой «Воскресный день на острове Гранд-Жатт», когда предприятия тяжелой промышленности стали переводить из Парижа в окрестности, а парижским рабочим, соответственно, пришлось отказаться от сложившихся форм досуга.

Источник: Зукин Ш. Культуры городов / Пер. с англ. Д. Симановского. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 377–386.

Комментарии