Нации и национализм

Государственное и национальное строительство или формы диктата? Заметки на полях дискуссии об «институтах» российской нации

Дебаты 24.05.2017 // 944

От редакции: Возобновление дискуссии относительно конструктивизма и современного национализма на Gefter.ru.

1. Я приветствую попытки пересмотреть методологические основания исследований национализма. По моему мнению, национализм представляет собой тупиковую ветвь и политического анализа, и прикладной политики. Национализм есть ни что иное, как продуманный, целенаправленный и часто (но далеко не всегда) успешный способ привязать человека к государству, к власти. По сути, национализм есть историческая форма легитимации властных структур, пришедшая на смену «традиционной легитимности» наследственных правителей и имперской гетерогенности.

Начиная с XIX века элиты добиваются подчинения через культивирование коллективизма, построенного на эксклюзивности группы, непересекающихся сферах лояльности и неповторимой культурной особости. Неслучайно, наиболее убедительные исследования национализма редко выходят за рамки первой трети прошлого века. Термин же «гражданская нация» мне представляется избыточным и даже затемняющим актуальные проблемы демократического строительства.

2. То, что ряд стран по-прежнему сфокусирован на нациестроительстве, вовсе не свидетельствует в пользу необходимости оного. Результат скорее будет либо обратным ожидаемому, либо вовсе никаким. Понятно, что общества сильно различаются по многим параметрам, и поэтому результат унификации и гомогенизации не всегда одинаков. Проблема несостоявшегося государства на постколониальных просторах Африки не в отсутствии нации, а прежде всего в провале централизации насилия и слабости центральной власти. Национализм можно признать прогрессивным только в том случае, если он способствует размыванию кланового, трайбалистского устройства общества. Ведь клановость — это укорененная и рациональная форма существования в докапиталистических обществах и способ сопротивления безличностным институтам модерна.

Но даже успех национализма вовсе не гарантирует, что на смену клановости не придет корпоративное и неопатримониальное государство. Слишком много так устроенных государств вышло из национального строительства межвоенной Европы. А сегодня вовсе не неразвитость российской нации, а именно эти две упомянутые болезни тормозят развитие страны. На индивидуальном уровне участие в патримониальных или клиентелистских отношениях связано не с культурным кодом и отсутствием нации, а с рациональностью и комфортностью подобной вовлеченности. И это вполне реальная проблема.

3. С другой стороны, я не думаю, что национализм прогрессивен уже только потому, что разрушает имперские формы политики. В усложняющемся мире можно только приветствовать смещение центра принятия политических решений вниз (деволюцию) и самоопределение малых народов, но ведь потенциал имперских поэтов был подорван не столько принципиальной ущербностью многонациональных империй и их телеологической обреченностью, сколько коллапсом всего мироустройства в начале прошлого века. Было бы ошибкой думать, что Австро-Венгрия или Российская империя вообще не были способны к созданию институциональных инноваций. В конце концов, демократическое строительство в Британии началось задолго до распада империи. Да и нынешнюю Россию можно именовать империей только ради образного (и неточного!) описания системы отношений центра и периферии.

4. Национализм — это дело прошлого, он плохой проводник в будущее. Я скептически отношусь к утверждению, что строительство нации есть главная предпосылка демократизации и экономического благосостояния. (Начетнические и произвольные ссылки на непререкаемый авторитет Ростоу и прочих не следует рассматривать всерьез.) Ведь в основе нации лежат ритуалы и коммеморации, а не диктатура закона и идеал индивидуальной ответственности. В основе нации лежит глорификация полумифического прошлого, а не сдержки и противовесы рациональных институтов. В основе нации лежит культурная особость, а не включенность в международное правовое поле. Кроме того, национальное единство (что бы ни подразумевать под этим размытым термином) не тождественно осознанию человеком важности своего голоса в политической системе. Напротив, автократии любят подчеркивать это самое национальное единство. Власти Китая используют национализм для укрепления роли правящей партии; египетские генералы крепят единство общества за счет преследования политического ислама; в сегодняшней России национальное единство есть проявление культуры подавляющего большинства, а не свидетельство чего-то иного. И напротив, такие общества, как Южная Африка, по-прежнему сохраняют свою верность демократическим принципам, хотя, казалось бы, о каком национальном единстве можно говорить по отношению к стране с невероятной расовой, этнической и классовой мозаикой.

5. Если принять во внимание, что демократия — это общественное устройство, основанное прежде всего на неукоснительном и безличностном правоприменении, сдержках и противовесах, подотчетности правительства, а также соблюдении гражданских прав и свобод, то национальное «единство» тут скорее ухудшает качество демократии, чем способствует ей. «Единство» предполагает, что права и свободы вторичны по отношению к интересам политического тела. Если верить соцопросам, россияне вполне едины, но в реальности «посткрымский консенсус» только маскирует неудовлетворенность и отчужденность групп общества. Неучастие россиян в политической жизни, что трактуется как результат отсутствия российской нации, свидетельствует только о том, что граждане не могут извлечь индивидуальные выгоды из участия в сложившихся институтах. Поэтому следует работать над выращиванием эффективных государственных учреждений, работающих на общее благо, а не фетишизировать категорию нации. Россия тут не исключение. Восточноевропейские постсоветские страны перешли к демократии не вследствие триумфа национализма, а из-за вполне целенаправленных действий старой Европы по изменению их институционального устройства и политического климата. А сегодня, почти четверть века спустя, «новый национализм» бросает вызов устоявшимся, казалось бы, демократическим практикам.

6. В данной дискуссии дебаты по поводу конструктивизма я бы вообще оставил за скобками. Изучать дискурсивные практики необходимо, чтобы догадаться, какие социальные нормы укоренены в обществе. В противном случае мы будем выводить нормы из поведения, а это грубая методологическая ошибка. Но всегда существует опасность придавать доминирующему дискурсу слишком большое (определяющее причины и следствия происходящего) значение, тогда как этот дискурс всего лишь оформляет действия правящей верхушки по подавлению дискуссий и общественному контролю. И другая опасность заключается в стремлении придавать чрезмерное значение укорененности индивидов в сложившихся дискурсивных структурах, как это делают радикальные конструктивисты.

Мы способны к рефлексии, мы в состоянии порвать со своим прошлым и заново обустроить свою жизнь. Естественно, в любом неавторитарном обществе всегда сосуществуют несколько равноправных и конкурирующих дискурсов. Столкновение между либеральной и консервативной Америками тому пример. Но в демократическом обществе конфликтующие ценности вторичны по отношению к легитимности институтов: на ценностном уровне половина американцев не принимает нынешнего президента, но их критика в стиле «не мой президент» бессильна. Сами по себе дискурсивные практики не обладают ни разрушающей, ни созидательной силой.

7. И последнее. Следует учитывать, что институты не являются внеположным социуму структурным ландшафтом (таким как залежи природных ресурсов), а формируются всей совокупностью общественных норм, находящих свое выражение в публичном дискурсе. Иными словами, противопоставление институтов как стимулирующего и сдерживающего фактора социальным конструктам и интерсубъективным нормам бессмысленно. Другое дело, что нормы сами по себе не ориентированы на получение политических благ (категория нормы выражается простой формулой: делай так, а не иначе, «голосуй»), а вот участие в институтах или же их игнорирование уже приводит к вполне осязаемым индивидуальным последствиям. В интеллектуальном плане здесь проблема не конструктивизма, а конструктивистов.

Проблема же практической политики здесь в том, как создать и эффективно распространить новые, демократические нормы, что возможно только посредством убедительных культурных форм (в том числе и средствами популярной культуры), и одновременно трансформировать миссию уже работающих недемократических институтов. Более того, даже отменить некоторые из них: перейти от суперпрезидентства к парламентаризму, к примеру.

Последняя задача нетривиальна, ведь ее решение породит немало проигравших.

И с точки зрения проигравших, что всегда естественно, любые демократические реформы и нерациональны, и вредны.

Читать также

  • Сопротивление вымышленному оппоненту: к дискуссии о конструктивизме, гражданской нации и демократии

    Национализм и демократия: доказуема ли «действительность» политических схем?

  • Сопротивление социального материала: о конструктивизме, национализме и демократии

    Дискуссия разгорается: теория «конструктивизма» в спорах на Gefter.ru

  • О методологической перезагрузке теории нации

    Отсчет формирования либерального «государства-нации»? Политическая практика и несвоевременные иллюзии современной политики и гуманитарных наук

  • Комментарии

  • Я не согласен с большинством тезисов, высказанных Владом Кравцовым в его короткой статье «Нации и национализм». Хотя я понимаю, что требуется довольно развернутый ответ, но все же ограничусь лишь несколькими соображениями, поскольку наша с Эмилем Паиным позиция уже была четко изложена в нашей исходной статье, а затем уточнена в последовавшей полемике с Вячеславом Морозовым.

    Главный тезис Влада Кравцова состоит в том, что национальная лояльность и гражданское участие (а мы с Э. Паиным именно так понимаем «национальное единство» и «гражданскую консолидацию», что не раз оговаривали) никак не связаны с формированием и поддержанием демократических институтов. Это утверждение опять-таки остается без доказательств (я оставляю в стороне утверждения о «начетничестве» в наш адрес; это не только несерьезно по сути, но, по-моему, просто невежливо).

    Важно то, что автор придерживается узкого (и при этом близкого к современным (пост)марксистским трактовкам) определения национализма, понимаемого как «способ привязать человека к государству, к власти» и направленного на гомогенизацию населения (которое и является, точнее, объявляется «нацией»). Но именно против только такого понимания нации мы и выступаем, говоря о границах конструктивистского подхода и его дискурсивного «ответвления» в исследованиях наций и национализма.

    Следовательно, В. Кравцов разводит «выращивание эффективных государственных учреждений, работающих на общее благо», и формирование нации как морального сообщества граждан («морального сознания», как говорил Эрнест Ренан) в той или иной стране, включая Россию. То есть автор воспринимает конструктивистский и институциональный подходы как «параллельные»; но ведь преодолеть эту «параллельность» методов мы с Э. Паиным и призывали в нашей статье.

    Так или иначе, автором не уточняется, откуда же возьмутся сами эти эффективные институты и, главное, общественный спрос на них. Непонятно также, на какой основе сформируются механизмы контроля, нацеленные на обеспечение того, чтобы эти институты действительно отражали общее благо, интересы граждан, а не узкогрупповые интересы правящего слоя. Показательно, что говоря о важности легитимации демократических институтов, Кравцов не уточняет, из чего она проистекает. Между тем, то, что «на ценностном уровне половина американцев не принимает нынешнего президента», но при этом не устраивает революции (тут как раз вопросы вызывает поведение «космополитизированной» контрэлиты, голословно обвиняющей Трампа фактически в государственной измене), как раз и связано с «созидательной силой» национального единства! Это же верно и в более общем отношении — относительно вопроса о легитимации результатов выборов или реформ в глазах проигравших. В. Кравцов ставит эту проблему политической практики в конце статье, но не предлагает никакого решения.

    Наконец, автор считает, что новые демократические формы можно распространять «только посредством убедительных культурных форм» (иными словами — нужна культурная революция, в хорошем, не-маоистском смысле слова). Это, безусловно, важно, но еще важнее — осознание населением своей роли активных граждан, членов единого политического сообщества, чья воля является источником любой законной и легитимной власти. Да и культурные формы могут оказать влияние потенциально на всех жителей страны только в том случае, если они (жители страны) ощущают эмоциональную и моральную связь с другими членами нации (этот «культурный компонент» нации прекрасно описан, например, в работах Бернарда Яка). Так, вопреки утверждениям В. Кравцова, легко показать, что без реактивации этой связи, равно как и без широкого общественного и политического участия граждан в странах Центральной Европы и балтийских республиках никаких «целенаправленных действий старой Европы по изменению их институционального устройства и политического климата» не было бы достаточно, даже в двойном или тройном объеме.

    Сергей Федюнин, 25.05.2017

  • 1. Приведу аналитическое доказательство. Соединять национальную лояльность, гражданское участие и консолидацию в единый концепт контрпродуктивно. Люди могут проявлять лояльность к любому типу институтов (племенному, корпоративному, патримониальному) и режимов (авторитарному, тоталитарному, теократическому), и тем более участвовать в них. Высокий уровень лояльности и участия и будет «единогласным» одобрением институтов — любых! Консолидация может происходить на любых основаниях, от религиозных идей до ксенофобских настроений. То есть здесь вы снова в завуалированной форме ставите знак равенства между «национальным» и «демократическим». С другой стороны, если обратиться к европейской истории, то основополагающие элементы демократии (верховенство права) связаны, скорее, с наднациональным влиянием организованной религии, а не с национальной исключительностью. А идея подотчетности верховной власти (тоже часть демократии) в субнациональных образованиях во многом связана с необходимостью получения кредитов.

    2. Упрек в начетничестве и вежлив по форме, и серьезен по существу. Я указываю на то, что набор цитат из Ренана, Яка, Баумана, Шевцовой, Ростоу, Коллиера и прочих из стандартного иконостаса всезнающих и безнадежно беспомощных интеллектуалов — только затуманивает вашу исследовательскую мысль. При этом отсутствуют ссылки на Рави Абделала, Ёшико Херрера, Познера, Хербста, Стасаважа и прочих конструктивистов и неконструктивистов, которые как раз исследовали рассматриваемую вами проблематику и вовсе не отрицали структурных факторов. Или если вам так хочется блеснуть общей эрудиций, то почему не упомянут Полани, который имеет прямое отношение к теме, хотя прямую цитату о национализме у него взять сложно.

    3. Четкого определения нации у вас я не нахожу, хотя честно пытаюсь. Доверие на основе этнической солидарности — так что ли получается? Я же понимаю нацию как концепт; и сознательно определяю этот концепт в редукционистском ключе. Я во многом конструктивист (но не радикальный): в социальном мире первостепенное значение имеют индивиды и интерсубъективные отношения между ними. Значит, «нации» переформатируют отношения между людьми. Понятно, что разные исходные условия и ситуационные факторы могут как способствовать (язык), так и угнетать (география) такое переформатирование. Но тут вы в ловушке, потому что легче всего сказать, что любая состоявшаяся нация есть результат благоприятных структурно-материальных условий. Если это верно, то вам необходимо конкретно указать, какие именно структурные условия ведут к созданию наций, а какие нет, и, соответственно, демократий. Кроме того, не являются ли нациями Северная Корея, Куба, Венесуэла? Если вы согласны с последним утверждением, то перед нами чистая тавтология. Ведь эти нации не породили демократию.

    4. Нация возникает как «воображаемое сообщество» в том смысле, что рождаются социальные связи, которые выходят и за пределы малых территорий, где возможна прямая демократия, и за пределы патримониальных отношений, где есть вполне личностная сеть клиентов и патронов, и за пределы экономических отношений, жестко заданных цеховой организацией труда. Так понятый национализм действительно революционизирует общественные отношения и значительно расширяет круг индивидов, которым есть смысл бороться за политические права на уровне государства — именно потому, что прежние социальные связи разорваны. Отношения выходят на новый уровень. Но восстановление домодерного устройства общества (неопатримониализм, например) быстро приводит к размыванию демократии даже в тех обществах, которые консолидированы по какому-либо признаку.

    5. Повторю, что противопоставлять конструктивизм и институционализм как подходы бессмысленно. (Институциональный конструктивизм — это не старый добрый вариант конвенционального конструктивизма.) Эти подходы дают нам аналитические инструменты, которыми мы можем пользоваться по-разному и для решения разных исследовательских задач. Институты, как и нормы, могут вырастать по самым разным причинам. Чаще всего — это результат обоюдного альтруизма и удовлетворения индивидуальных интересов (которые опять-таки заданы совокупностью материальной выгоды и нематериальных факторов, например социальным одобрением или неодобрением). Согласно конструктивизму, материальные интересы часто формируются социальными, интерсубъективными факторами. Единого ответа на все времена, откуда вырастают те или иные институты, в принципе быть не может. Институты можно заимствовать; они могут произрастать из политических коалиций.

    6. Повторю, что попытки нациестроительства негативно влияют на создание рациональной, процедурной легитимности. Новые националисты как раз педалируют очищение нации от нелегальных мигрантов и т.д. Современная российская нация построена на посткрымском консенсусе, но ни о какой реальной демократии речь не идет. Единство в США связано с тем, что никто не отрицает легитимность процедур, и, хотя вопросы к правилам этой процедуры (агрегация голосов по коллегии выборщиков) никто не отменял — даже демократы, проигравшая сторона, не готовы менять законодательство на иную систему. Именно процедурная легитимность лежит в основе демократического устройства общества. Именно это является залогом «осознания населением своей роли активных граждан», а не мифическое единство. Латвия, например, была непоправимо, казалось бы, расколотым обществом в момент «национального» возрождения, и соединило ее части не воображенное вами единство, а навязанные европейские процедуры и обещанные выгоды.

    7. Легитимность современных демократических институтов, повторю еще раз, вырастает из их процедурности. Качество демократических институтов определяется не их ситуативным результатом (придут к власти коммунисты или не придут — так ситуация выглядела из 1996 года; придут новые националисты в Европе или нет — в 2017-м), а 1) их способностью налагать непреодолимые ограничения на человеческое поведение, 2) тем, что проигравшие в справедливом соревновании в принципе могут оказаться в выигрыше в следующий раз.

    Влад Кравцов, 25.05.2017

  • Влад, я благодарю Вас за комментарий с уточнениями. Проблема, однако, состоит в том, что я Вашу позицию (и позицию конструктивистов в политической науке в целом и в изучении наций и национализма в частности) хорошо понимаю и без уточнений. И, конечно, я знаком с работами цитируемых Вами авторов и оттого еще лучше вижу ограничения конструктивистского подхода, рассматриваемого как самодостаточный. Вы же нашу позицию понимаете плохо.

    Это видно по ряду Ваших утверждений. Например, Вы считаете, что участие в патримониалистских порядках и тоталитарных государствах является гражданским участием, тогда как мы — однозначно нет; Вы задаетесь вопросом, являются ли Северная Корея, Куба или Россия (гражданскими) нациями, хотя ответ на Ваш вопрос содержится в наших статьях (нет, не являются); Вы приписываете нам какое-то отвлеченное, «воображенное» значение «национального единства», тогда как мы употребляем этот термин в строгом и ясном значении; и проч. А Ваш ответ на вопрос о легитимности демократических институтов похож на позицию одновременно теоретиков делиберативной и минималистской демократии, которые предлагают рациональное обоснование нормативной приемлемости этих институтов, но как раз не могут объяснить спроса на их общественную поддержку.

    Короче говоря, подходы «всезнающих и безнадежно беспомощных интеллектуалов», к которым, вероятно, мы также имеем честь принадлежать, по крайней мере, в одном превосходят позицию именитых «специалистов-практиков» от конструктивизма: первые, в отличие от вторых, не отвергают высокомерно все то, что не вписывается в привычный им образ мысли и выбранную ими методологию.

    Сергей Федюнин, 25.05.2017