Как популизм стал пейоративным понятием? Почему это важно сегодня? Генеалогия двойной герменевтики

Витки популизма и будущее «новой демократии»: модернизация и «норма»

Дебаты 02.06.2017 // 889

Реферат статьи Янниса Ставракакиса «Как популизм стал пейоративным понятием? Почему это важно сегодня? Генеалогия двойной герменевтики» (Stavrakakis Y. How did ‘populism’ become a pejorative concept? And why is this important today? A genealogy of double hermeneutics // POPULISMUS. Working Papers. Thessaloniki. April 2017. No. 6. P. 1–23).

«Как популизм стал пейоративным понятием?» — вопрос, задаваемый в одноименной статье англо-греческим политологом Я. Ставракакисом. Ответ предлагается искать на междисциплинарном стыке: там, где встречаются политическая философия и дискурс-анализ. Именно в этом поле Ставракакис работает как профессионал — являясь представителем школы дискурс-анализа, учеником Э. Лакло, исследователем, получившим докторскую степень по дисциплине «Дискурс и идеология» в Университете Эссекса.

В подходе Ставракакиса к поставленной проблеме считываются парадигмальные повороты современной гуманитаристики в области исследования дискурса, надфразового речевого и коммуникативного феномена. «Популизм» интересует аналитика в первую очередь как дискурсивный конструкт — то, что не соответствует какому-либо данному изначально референту, а создается посредством социокоммуникативных практик. В свете подобной концептуализации вопрос переформулирован аналитиком так: «как мы говорим о популизме?», «как складывается дискурс популизма?».

В этой логике рассуждения Ставракакис опирается на интуиции постструктуралистских теоретиков. Среди них — фукольдианское понятие дискурса, грамшианская концепция гегемонии. Понятие популизма складывается за счет работы различительных процедур внутри дискурса, регламентирующих, что «можно» и что «нельзя» сказать (здесь угадывается отсылка к «Порядку дискурса» и «Словам и вещам» Фуко). Работа этих процедур направляется игрой и противостоянием интересов гегемонических и негегемонических страт общества (здесь — отсылка к теории классовой гегемонии Грамши). Потому нерефлексивно приписываемая понятию «популизма» пейоративная коннотация — на деле результат использования дискурсивных механизмов. Именно производство негативного оттенка смысла в дискурсивных практиках — в фокусе внимания Ставракакиса.

Отправная точка проблематизации — уже ставшая привычной связка: «популизм = власть народа = зло». Ее Ставракакис трактует как «миф» (по Р. Барту), произвольное соединение означающего («популизм», «власть народа») и означаемого («зло»), которое подано как естественное (натурализовано). Как происходит сцепка двух планов идеологемы популизма?

И как в многократном дискурсивном употреблении стирается искусственный «шов» между сигнификатом и коннотатом?

Какие режимы производства знания/правды (Фуко) стоят за подобным означиванием действительности?

Интерес к подобного рода исследованию продиктован актуальной (политической) повесткой. В современном мире, как отмечает Ставракакис, выбор уже происходит не между условным «добром» и условным «злом», между разными «правдами» (онтологически данными сущностями), а между разными риторическими конструктами, т.н. «постправдами».

Происходящее в политике убеждает, что «языковые игры» (p. 3), которые тайно ведутся вокруг невопрошаемых понятий, требуют пристального внимания. Среди них такие не вызывающие вопросов практики, как «узнавание, идеализация, демонизация и отказ от» (p. 3) — все они взяты как понятия.

Монтирование идеологемы Ставракакис намерен рассмотреть на примере одного конкретного дискурсивного регистра — академического. Иначе говоря, анализ сосредоточен на роли интеллектуалов в формировании «мифа» популизма. Чем объяснить подобный выбор? Здесь Ставракакис снова возвращает нас к Грамши: именно интеллектуалы — двигатель «молекулярных изменений» революции, агенты, осуществляющие трансформации коллективного сознания на микроуровне. Более того, интеллектуалы повинны в создании ловушки «двойной герменевтики» (в определении Э. Гидденса): теоретизирование интеллектуалов не только описывает-картографирует наличную действительность, но и создает ее.

Анализируя, как складывалась идеологема популизма в академическом дискурсе, Ставракакис возвращает нас к «истокам» — труду Ричарда Хофстедтера 1955 года «Век реформ» (The Age of Reform, 1955). Именно эта книга инициировала ревизионистский поворот в интерпретации популизма. Предшествующие работы по историографии популизма, такие как монография Дж. Хикса 1931 года (The Populist Revolt: A History of the Farmers’ Alliance and the People’s Party), демонстрируют позитивную оценку популизма как явления.

Хофстедтер же подчеркивает именно негативную сторону популизма: политическое воображаемое популиста сводится к «провинциализму», «отсталости», «антисемитизму» (p. 4).

По Хофстедтеру американской культуре тяга к популизму присуща изначально: популизм ассоциируется с нативизмом (стремлением вернуться к «корням») и ностальгией по прошлому. Противоположность популизма — модернизация, движение, обращенное «в будущее». Этим словом коннотируются прагматически гибкие стратегии приспособления к динамике современности. Они влекут за собой своевременную синхронизацию с темпом времени, толерантность, открытость плюрализму мнений. Модернизация — это, по мысли Хофстедтера, выбор современного общества: оно под стать ей космополитично, секуляризовано, приветствует резкие изменения и отличается сложными механизмами распределения труда. Потому модернизация — это условная «норма», а все, что от нее отклоняется, есть и отклонение от таковой. Ненормален и популизм: это движение предполагает жесткость позиции, замкнутость, сосредоточенность на себе, приверженность предрассудкам и экономическое упрощение.

Модернизация как политический сценарий развития наблюдается в случае высокоразвитых обществ Европы и США, в то время как сценарий популизма очевиден в Латинской Америки, странах Азии и Африки, с их тягой к «традициям».

Популизм и традиционализм (Хофстедтером употребляемые иногда синонимично) — это первая фаза в процессе развития, а модернизация — вторая. Соответственно, все страны, исповедующие логику модернизации, находятся в прогрессивном лагере, а те, кто склоняется к популизму, от них отстают.

Подобный ход аргументации характеризуется дуализмом и не лишен изъянов. Его недостатки — редукционизм и детерминизм.

Процесс модернизации — как и само состояние «модерности» — вовсе не отличается единообразием: модернизации присущи внутренние противоречия, она по-разному проявляется в разных контекстах. К тому же, в дуалистической модели Хофстедтера просматривается идеологическая повестка времен Холодной войны, с ее разделением мира на два полюса. В рамках этой повестки теория модернизации может быть рассмотрена как инструмент дипломатического воздействия США на другие страны — их исподволь идущего «окультуривания», когда модернизация подается как абсолютное благо.

На деле же модернизация — орудие неявной колонизации в американских интересах. При этом колонизация легко превращается в «самоколонизацию», когда Соединенные Штаты оказываются вроде бы и ни при чем, а какая-либо страна охотно сама встраивается в процесс модернизации, примыкая к проамериканскому лагерю.

Имплицитная логика колонизации изобличает стремление к доминированию и выстраиванию иерархических порядков. В рамках созданной иерархической модели господствующая страна, как правило, легализует оказываемое ей насилие (что доказывает случай войны во Вьетнаме). Получается, что на словах освободительный тренд модернизации авторитарен, и доказательство тому (как утверждает Ставракакис) — агрессивное экспортирование демократии в страны Ближнего Востока.

Модель, в рамках которой модернизация и популизм противостоят как два полюса, тяготеет к элитизму. Фактически, сторонники модернизации и являются его (элитизма) носителями.

Как замечает Ставракакис, в стремлении облагодетельствовать широкие массы и перевести их на евро-американский путь, они исповедуют по сути не то диктаторский, не то мессианский подход. Хоть апологеты модернизации и декларируют верность принципам демократии, на деле эта лояльность изобличает тот же элитизм.

Демократию приверженцы модернизации определяют вослед Шумпетеру — имея в виду такую форму правления, в которой граждане не управляют сообща государством, а обладают правом выбирать тех, кто будет ими управлять. Именно отсутствие прямого доступа масс к управлению государством создает пространство для маневров политических элит — и де факто кризис демократии. По сути, такая форма правления отличается от тоталитарного режима только более широким выбором кандидатов на пост правителя. А сама теория модернизации основана на том убеждении, что в условиях демократии массы могут участвовать в политике только непрямо и пассивно, обладая минимальной агентностью.

Именно на этом фоне и размещен теоретический аргумент Хофстедтера, в рамках которого популизм определяется негативным образом. Однако если деконструировать эту концепцию и обнаружить лежащие в ее основании описанные выше предпосылки, то окажется, что популизм может быть и прогрессивным, и подлинно демократическим явлением.

Такие трактовки встречаются и среди современных теоретиков-политологов: в частности, американский историк Ч. Постел считает, что популизм — уникальное социальное движение, несущее в себе импульс модернизации (!), обновления сообщества. Постел привлекает историю образовательных и финансовых проектов американских фермеров в 1930-е годы, чтобы показать, что популизм — это демократическая инициатива, в которой управление производится самими субъектами.

Как же так вышло, что популизм стал синонимом иррационализма и полной противоположностью модернизации? Ответ, в версии Постела, стоит искать в прошлом — в 1880–1890-х годах, периоде, известном под названием «Позолоченный век» (Gilded Age). Именно это время ознаменовано возникновением крупных корпораций и перераспределением власти и полномочий между ними. В итоге позиции усилили элиты и верхняя прослойка среднего класса, в то время как остальное население оказалось лишено политической агентности.

Популизм возник именно в противовес корпоративной власти и в таковом качестве оказался вовлечен в дискурсивную борьбу разных идеологий и гегемонических страт общества.

Очевидным образом в этой войне выиграли именно корпорации. Вследствие этого возник знак равенства между популизмом и отсталостью, невежественностью и другими пейоративными смыслами. Ровно тем же образом понятие «модернизации» стало скреплено с рациональностью, прогрессом и властью элит.

Работа Хофстедтера была только последним штрихом в этой уже законченной картине — благодаря ему популизм также стал ассоциироваться с антисемитизмом.

В итоге т.н. «модернизация» стала нормой, а популизм — опасным отклонением от нее. Конструирование нормы же, если вспомнить Фуко, неизбежно связано с созданием технологии порабощения, вписывания в границы контролируемого пространства.

Дискурс популизма сложился как система пределов, очерчивающих, что допустимо, а что недопустимо при обсуждении популизма. Именно посредством дискурса осуществляется «колонизация» политических режимов и экспорт антипопулистской модели.

Этот тезис подкрепляется примерами. Среди них — Латинская Америка, страны Африки и Азии, которые обычно позиционируются как отстающие в движении от традиционного уклада к современному. Именно в этих странах «незрелые» массы демонизируются как мешающие «нормальному» ходу модернизации. Однако самый выразительный пример для Ставракакиса — случай его родной страны, Греции. Здесь, как утверждает Ставракакис, политико-культурное пространство поделено между, условно говоря, двумя лагерями: модернистами и традиционалистами (underdog culture — дословно, «культурой неудачников»). Это разделение, в частности, отстаивает соотечественник Ставракакиса, бывший европейский омбудсмен Никифорос Диамандурос. В его версии «культура неудачников» — традиционная, сосредоточенная на себе и не склонная к состязанию, в то время как культура модернизации проникнута духом Просвещения, секулярна и разомкнута вовне.

Если модернизаторы хотят интегрироваться в единое европейское пространство, традиционалисты настроены против него.

Именно перед вторым лагерем — модернизаторов — поставлена задача превратить Грецию в демократию западного типа. Первый же лагерь испытывает ностальгию по отжившим политическим моделям — например, по старым режимам Оттоманской или Византийской империи.

В рассуждениях Диамандуроса прослеживается все тот же хорошо узнаваемый дискурс популизма: популизм есть реакция на модернизацию, которая безусловно позитивна, а значит, популизм — негативное явление.

Получается, что Диамандурос фактически воспроизводит аргументацию времен Холодной войны — если вспомнить, что дискурс популизма с этого времени, кажется, не изменился. Сам же Диамандурос, как отмечает автор, на деле просто повторяет теоретические ходы Хофстедтера — просто проецируя их на греческий материал.

На деле описанная дискурсивная модель легитимирует нарративы, которые ведут Грецию к распаду в рамках ЕС, утверждает Ставракакис. При этом главными виновниками остаются популисты, в то время как ответственность должны нести модернизаторы. Дискурсивная разметка реальности не накладывается на карту действительности. Однако этот зазор скрыт за счет того, что биполярная модель «популизм – модернизация» отличается порочным эссенциализмом, в рамках которого дискурсивные конструкты мыслятся как онтологически данные сущности — естественные явления.

Деконструируя идеологему популизма как дискурсивное явление, Ставракакис предъявляет своему читателю «археологию популистского дискурса». Он сначала показывает, как пейоративные коннотации были впервые скреплены с этим понятием американскими интеллектуалы в 50-х годах, а затем пунктирно изображает, как новое понятие было массово экспортировано в другие страны — так, что в итоге произошла натурализация популистского мифа. В итоге сложился порочный круг: негативное определение популизма приводит к насаждению модернизации — социальное расслоение и неравенство растет, массы выключаются из политики — необходимость в популизме возрастает — популистские настроения подавляются и снова подаются с отрицательным знаком…

Итог очередного витка, по Ставракакису, — в том, что Европа превратилась в «колониальный ад», управляемый локальными элитами.

Какие могут быть перспективы в подобной ситуации? Ставракакис придерживается оптимистической позиции. Следует отказаться от привычного скептицизма по отношению к популизму, — говорит он, — и тогда мы сможем обратить его себе на благо. Популистское желание нужно образовывать, с популистами нужно взаимодействовать.

Ведь сам по себе популизм ни хорош и ни плох.

От его переопределения, по сути, может зависеть будущее новой демократии — если включить в ее определение агентность граждан как субъектов власти, учесть, что «массы» могут быть представлены активными гражданами, а не необразованными толпами.

Именно от переформулировки новых принципов демократии (в антишумпетерианском ключе) будет зависеть новое видение популизма и его артикуляция в рамках политического дискурса.

Реферат подготовила Анна Швец

Комментарии

Самое читаемое за месяц