“Gefter” и Гефтер: на пути к столетнему юбилею

История, политика, будущее: манифест Gefter.ru

Inside 11.09.2017 // 186

Вступая в шестой сезон нашего существования, мы хотели бы дать четкое определение ряду принципов, на которых мы намерены строить свою активность.

Столетний юбилей Михаила Яковлевича Гефтера в этом году для нас — не просто сакраментальное число для «подведения итогов».

Столетний цикл требует от нас продумывания того, что нам удалось и не удавалось, заново — на протяжении грядущего сезона.

Постоянный поиск — лучшее определение «гефтеровского» образа мысли.

 

Какова идея сайта?

Если нам что-то и удалось, то создать интеллектуальный прецедент в СМИ — идею ресурса особого типа.

Ресурса не новостного и не академического, а промежуточного между тем и другим. Нашим ориентиром была попытка синтеза образовательного, политического и архивного сайтов — отсюда шло и жанровое своеобразие сайта, и поиск вариантов «сшивки» сразу многих содержательных плоскостей.

Журнал-архив? Историко-гуманитарный журнал с общественно-политическими задачами? Все это было возможно только в одном случае: постоянного онлайнового эксперимента.

К середине 2017 года «Гефтер» был инициатором уже и off-line проектов (Лекторий Gefter.ru в Электротеатре «Станиславский»; семинар ординарного профессора НИУ ВШЭ А.Ф. Филиппова в сотрудничестве с МВШСЭН).

Помимо образовательных, к 2016–2017 гг. активно заработали сразу два тематических проекта — «литературный» и «богословский».

Идеи М.Я. Гефтера широко дискутировались на ведущих интеллектуальных площадках страны («Пилорама», Ельцин-центр, «Пути России», Горбачев-фонд и многие другие).

Если выделять некоторые сложившиеся «гефтеровские» публикаторские принципы, то стоит особо выделять следующее.

Нас интересовал регистр размышлений о России, идущей в русле глобальных процессов: от политических до религиозных, от историографических до социально-психологических.

Нас интересовали пересечения отечественного и зарубежного опыта, рождающие радикально-революционные изменения «действующих» политических реалий. В год столетия русской революции вопрос о непредсказуемости истории стал для нас главным вызовом.

Глобальной для нас была собственно политическая современность, по нашему мнению, осознанная лишь относительно и требующая объединения усилий интеллектуалов разных поколений, мыслителей Запада и России.

На деле «Гефтер» стал проектом «политического использования» (political use) историографии и исследований памяти — с одним «но».

«Гефтер» не случайно задумывался как инструмент ухода от идеологического позиционирования любого толка — как площадка критики, в большей степени озабоченной конструктивистской стороной идеологий, нежели прагматикой оценки их конкурентного потенциала.

Программой-минимум для себя мы сочли позицию «заинтересованного наблюдателя извне» — идеологический мониторинг с отложенными политическими задачами.

Попытка выработки подобных альтернатив стала для нас, несомненно, выбором политического аутсайдера. Но мы шли на это сознательно, постоянно примериваясь к цели — осмыслению происходящего с использованием достижений мировой гуманитарной и политической мысли, а не выработке идеологий «с пылу с жару», как если бы конкурентная борьба предполагала обнуление всех традиций мысли, существовавших до нее.

В каком-то смысле наша активность была обреченной в постсоветской России, сотканной на живую нитку — из политических импровизаций. Но это сознание только подталкивало нас к действию — эксперименту с «тлеющим разрядом» современного интеллектуализма, срабатывающим не оттого, что для этого сложились все условия, а оттого, что он чего-то да стоит…

Политикой для нас должна была стать установка на подготовку альтернативной политики, практикой — непризнание моделей постсоветской редукции научной мысли к конвейеру предоставления «экспертиз».

Но еще одной стороной наших усилий был поиск хоть несколько более инклюзивного политического языка — гарантий «общего дела».

«Сила бессильных», по Гавелу, или «апология слабого человека», по Гефтеру? Ни одна из этих формул не стала в России ни лозунгом, ни символом объединения, ни даже поводом для корректировки общенациональных политических задач. Если мы добьемся, что уровень политической рефлексии станет залогом новой социальной инклюзивности, — мы подойдем ближе, чем когда бы то ни было, к решению проблем рецепции гефтеровского наследия в современной России.

Уверены, в этом Михаил Гефтер нас поддержит еще не единожды!

Комментарии

  • Во вступительной части манифеста хочется выделить фрагмент из самого его начала, чтобы попытаться дополнить предложенную в нем картину еще одним существенным элементом, который в самом манифесте оказался, как мне кажется, недостаточно обозначен. Вот этот заинтересовавший меня фрагмент:
    «Нас интересовал регистр размышлений о России, идущей в русле глобальных процессов: от политических до религиозных, от историографических до социально-психологических.
    Нас интересовали пересечения отечественного и зарубежного опыта, рождающие радикально-революционные изменения “действующих” политических реалий.
    Глобальной для нас была собственно политическая современность, по нашему мнению, осознанная лишь относительно и требующая объединения усилий интеллектуалов разных поколений, мыслителей Запада и России».
    В предложенных контекстах Россия выглядит как нечто единое (так и хочется добавить, и неделимое), и подразумевается, что для разговоров о взаимодействии отечественного и зарубежного опыта, о политическом времени в самой России достаточно представления о России как о чем-то не то чтобы «просто устроенном», но вполне допускающем представление о себе как о чем-то цельном.
    Мне кажется, однако (это даже помимо того, что Россия по конституции пока еще является федерацией), что может быть полезно и небезынтересно дополнить предложенные в тексте манифеста узловые точки приложения интеллектуальных усилий еще и попыткой рассмотрения особенностей этой «цельности» и попробовать найти во внутреннем устройстве страны то, что, возможно, может повлиять на ее политическое будущее. Понятно, что живущее за Уралом население составляет незначительную часть от общего населения России и не обладает никакими собственными ресурсами, позволяющими влиять на принятие политических решений. Понятно также, что на большей части северной территории России эффективно трудятся в нефтегазовом секторе в основном вахтовики, составляющие порой большинство от рассеянного по огромным территориям немногочисленного (и продолжающего убывать) местного населения. И на этом основании местное население и малонаселенных территорий, и в целом Сибири и Дальнего Востока перестает быть интересно как потенциально активный участник политических процессов.
    Однако отсутствие видимых собственных (а не спущенных сверху в виде «выборов» и органов правопорядка) ресурсов влияния на принятие политических решений является таковым только на первый взгляд. Очевидный процесс сжатия (аккуратно называемого оптимизацией) социальной инфраструктуры государства приводит к тому, что все более чувствительным становится не указанный в налоговом кодексе, но фактически существующий «налог на размер территории страны». Население Зауралья тратит гораздо больше жизненного времени на любые транзакции и транспортные перемещения, на одежду, на продукты питания, иные товары и услуги, чем жители крупных городов в европейской части страны и находящихся поблизости от них более мелких населенных пунктов. Причем этот «налог на размер территории» для населения Зауралья вообще ничем не компенсируется ни в политическом, ни в экономическом отношении.
    Принято считать политически существенными понятия «большинства» и «меньшинства». Но в качестве экзотической меры, уравнивающей население удаленных территорий с жителями европейской части страны, мне нравится использовать, наряду с понятием «демографическое большинство», понятие «географическое большинство», как бы экзотически оно ни звучало.
    С учетом критической важности для России ее территории (особенно критична эта важность, как мы видим, для российской власти) хорошо было бы поразмышлять о том, как быть с очевидной неразличимостью этой проблематики для большинства аналитиков, сосредоточенных на процессах, происходящих в центрах принятия решений. Нетрудно в этой связи для обоснования понятия о «географическом большинстве» представить себе, например, такую фантастическую избирательную систему, когда избиратель будет иметь в своем распоряжении на выборах не только свой голос, но и еще какое-то количество голосов, пропорциональное количеству квадратных метров (или квадратных километров) на душу населения в данном регионе, рассчитываемых по формуле 1км² плюс 1 голос, но не более определенного фиксированного количества голосов (например, 10) на одного избирателя. Некоторую экстравагантность такой системы с лихвой, мне кажется, искупает географическая экстравагантность огромной и фактически незаселенной территории зауральской России.
    С учетом результатов прошлых выборов в сибирских регионах, в случае введения подобной фантастической избирательной системы и превращения населения Зауралья из «демографического меньшинства» в «географическое большинство», упомянутый налог на размер территории смог бы получить на федеральном уровне достаточную политическую компенсацию.
    Иными словами, «регистр размышлений о России, идущей в русле глобальных процессов» было бы небезынтересно дополнить анализом политических процессов, идущих внутри России, — в частности, с учетом важности ее очевидных географо-демографических особенностей для ее будущего.

    Владимир Демчиков, 11.09.2017