Снова о выборе, но о другом

Предлагаемый текст является послесловием к книге «Исторические исследования в России – III. Пятнадцать лет спустя» и продолжает дискуссию, начатую статьей проф. Г.А. Бордюгова «Перед новым-старым выбором», опубликованной в нашем журнале.

Дебаты 27.02.2012 // 385

По прочтении статей сборника первое, что надсадно лезет в голову, вытесняя какие бы то ни было попытки рассудочного осмысления текстов, — это мысль: да, научились жить наши историки за минувшее восьмилетие! Сумели обустроить свои профессиональные «аллоды» (позаимствую эту удачную метафору Натальи Потаповой, использованную Геннадием Бордюговым во введении). Худо-бедно, но обрели ниши в поглотившем все пространство нашего бытия рынке. Под причитания о «грантах для избранных» и «невозможности опубликоваться» заставили работать издательскую и серийно-полиграфическую индустрию с надрывом и неоправданно затратной (а потому и диктующей запредельные цены) бесперебойностью первого фордовского конвейера начала минувшего века. В общем, как и все остальные россияне, пообвыкли вертеться, а за охватываемый в сборнике период наступившего века — делать это с еще большей скоростью.

Исторические представления за это время окончательно превратились в ходовой товар, который можно выгодно продать — причем, что порой так сильно задевает адептов Клио (да, задевает, как правило, именно это, а отнюдь не несоответствие заведомой конъюнктурщины неким идеалам «чистой науки»), вне зависимости от качества его исполнения. А если учесть, что нынешняя Россия — это очередная эманация Вавилона по сведенному на ее пространстве воедино несовместимому и даже противному друг другу разнообразию, то можно себе представить, сколь непохожими оказываются востребованные на здешнем рынке (точнее, если уж прибегать к месопотамским аналогиям, восточном базаре) исторические представления. Вернее, продукты с тем или иным содержанием компонентов, имеющих отношение к восприятию прошлого. Ну, в самом деле, в царских дворцах совершенно искренне понимают рыночную ценность образов прошлого вполне определенным образом и готовы оплачивать только лишь соответствующие таким представлениям историосодержащие изделия. Совсем по-другому хочется видеть минувшее из зиккуратов, а потому для интеллектуального шоппинга жреческих корпораций отведены совершенно другие торговые ряды, чем для царских порученцев. Обслуживающим ирригационные сооружения среднеклассникам (которые назло всем заклинаниям об их социальном небытии в полном соответствии с учением Галилея – Декарта тоже вертятся и, следовательно, существуют) нужна своя потребительская корзина образов прошлого. А над изготовлением масскультового комбикорма, способствующего позитивному видению того, что было в Вавилоне недавно или даже очень давно, и предназначенного для подсаживания на него маргиналов из глинобитных и чересчур долго вымирающих депрессивных территорий, следует работать с особым тщанием. Ведь от того, насколько легкопроходимой и прозрачной станет граница между пребыванием в социальном анабиозе от потребления такого комбикорма и зоной с ограниченной ответственностью Нергала и Ко, напрямую зависит качество сомнамбулической стабильности. О бессловесных (в прямом смысле этого слова — плохо понимающих и еще хуже говорящих по-вавилонски) рабах из пределов некогда Большого Вавилона опять-таки никак нельзя забыть. Мультикультурализм и тому подобная политкорректная туфта в соответствии с распространенными в цивилизованном Средиземноморье (в отличие от безнадежно отставшего Междуречья) нормами отношения ко всяким там меньшинствам диктуют свои жесткие правила. А потому требуется обязательное четкое квотирование доступных для рабского культурного уровня комиксов в общем вавилонском столпотворении картинок на исторические темы. Что же до астрологов и хиромантов — вавилонского научного сообщества, — то они отнюдь не претендуют на монопольное толкование истории. Эти люди прекрасно понимают, что в хаосе восточного базара раскол вавилонского общества по вертикали и по горизонтали не только необратим, но и стремительно прогрессирует. Каждый из десятков, а то и сотен маленьких вавилончиков в границах пока еще де-юре единого месопотамского государства хочет эксклюзивного, отвечающего его привычкам и пристрастиям потребления информации о прошлом. В такой ситуации самое правильное для умов вавилонских — говорить об истории на своем, понятном только им языке исключительно в собственном узком кругу. И при этом не поучать остальных, какими историческими продуктами с интеллектуального и тем более медийного рынков питаться можно, а какими — ни в коем случае нельзя. Но вместе с тем непрестанно заниматься своеобразным маркетингом — отслеживать, какой хотят видеть историю в том или ином сегменте вавилонского потребляюще-торгующего народа.

Все вавилоняне клянут такой Вавилон, но при этом каждый из них изо всех сил обустраивает собственное жизненное пространство, фактически совпадающее с пространством его потребления, то есть социального бытия как рыночной единицы. И в общем-то другого Вавилона и не желают. Простоять такой Вавилон может еще очень долго — во всяком случае, пока за пределами вавилонскими в очередной раз не рухнут цены на дары недр вавилонских… Блудница Вавилонская!

Нет, ни за что не могу согласиться со своим другом, коллегой и многолетним соавтором Геннадием Бордюговым, что «присвоение прошлого» более невозможно «кем бы то ни было». По-моему, все как раз ровно наоборот. Мы сами, по собственной воле (да-да, не надо самообмана, сладость вавилонского рыночного пленения грезилась советскому обывателю еще задолго до того, как это самое пленение наступило 20 лет назад) захотели «нормальной жизни», «как у людей». Мы превратили в фундаментальное и никем не оспариваемое (на самом деле, а высокопарную риторику на сей счет можно не рассматривать всерьез) правило максиму: «Жить — значит потреблять». И до сих пор не можем насытиться — каждый сообразно планке отпущенных ему возможностей. Поэтому именно потребление прошлого как наиболее очевидная и ощутимая форма его присвоения стала для современного российского общества единственно возможным способом его постижения. Главное, чтобы история была повкуснее, поострее, поинтереснее. Или — как вариант — побольше соответствовала критериям, сообразно которым (оставим пока в стороне нашу родную русскую неформализованную так сказать «поддержку») выдаются гранты. Не следует предаваться иллюзиям, что доступность и открытость Сети способны стать средствами против приватизации исторического знания. Тоталитарная и непреодолимая кастовость блогосферы как раз наглядно свидетельствует, что в этом пространстве есть и свои «директоры», и свои «материальные факторы», и свои «корпоративные связи», а значит, и свои «зависимости». Для гомовиртуалов своя история, для гетероюзеров — своя. И все это с безапелляционным цинично-вульгарным и демонстративно приниженным объективизмом. Такой «новый формат дискуссий» сродни какофонии вампирских отрыжек…

Авторы настоящего сборника придерживаются двух ярко выраженных способов подачи материала.

Одни просто каталогизируют побывавшие за отмеренные восемь лет на рынке исторических знаний товары. То есть поступают, как описанные выше вавилонские мудрецы, которые стремятся не к пресловутой и недостижимой правде истории, но к тому, чтобы обладать всей полнотой информации о том, на какие исторические представления существует спрос в наиболее репрезентативных группах современного вавилонского общества. И по ходу высказывают собственные субъективные суждения о должном — в противоположность, выражаясь наукообразным языком, полидискурсивным практикам исторических нарративов, или — иными словами — истории, превращенной в товар. А что еще остается делать, чтобы и выжить, и при этом не попрать все-таки еще пока не отмененные представления о профессиональной этике?

Другие же пытаются с позиций некоей объективной науки (само существование которой для гуманитарного знания представляется недоказуемым) обличать дефекты исторических интерпретаций, ставших продуктами потребления и продажи. То есть сравнивают холодное с зеленым и сладкое с длинным. Стоит ли? Бисера не хватит! Но в то же время если перестать оценивать окружающую действительность по гамбургскому счету и отказаться от упертой савонарольской исступленности, то можно легко поддаться искушению и капитализировать имеющиеся профессиональные компетенции сообразно с существующей рыночной конъюнктурой. Причем пойти на такой шаг с полной уверенностью в его разовости, продиктованной насущной потребностью решить сиюминутные проблемы за счет подобного компромисса с самим собой.

С одной стороны, историки — плоть от плоти того общества, в котором они живут и работают, а не того, которое изучают. А посему вправе ли мы требовать от этого весьма специфического — брутально проживающего несколько жизней одновременно (собственную и исследуемых героев) и через это лелеющего свою особость — цеха гуманитариев следовать каким-то другим, а не господствующим вокруг них, поведенческим нормам? С другой стороны, кому как не историкам, регулярно соприкасающимся с иными представлениями о смысле и предопределенном этим смыслом стиле жизни, бросить вызов историческому знанию как всего лишь одному из способов интеллектуального или эмоционального потребления?

Каким путем пойти — дело личного выбора каждого. Симптоматично, что сборник начался и заканчивается рассуждениями о выборе — действии, на которое способна лишь подлинно свободная и действительно субъектная личность. И заниматься историей стоит уже хотя бы потому, что подобные изыскания помогают создать такую личность. Но правомерно и обратное утверждение. Личность, обязанная своими лучшими качествами постижению истории, в долгу перед последней и должна отплатить своей воспитательнице хотя бы неравнодушным и подлинно ответственным к ней отношением.

Исторические исследования в России-III: Пятнадцать лет спустя. М., 2011. С. 549-552.

Читать также

  • Перед новым-старым выбором

    В 2011 году вышла в свет коллективная монография «Исторические исследования в России – III. Пятнадцать лет спустя» под редакцией проф. Г.А. Бордюгова. Мы публикуем здесь его текст, предваряющий эту монографию.

  • Комментарии