Пространственный поворот и глобальная история

Мы публикуем фрагмент доклада профессора НИУ ВШЭ, директора ИГИТИ им. А.В. Полетаева Ирины Савельевой «Что случилось с "Историей и теорией"?». Доклад полностью издан в серии «Гуманитарные исследования», выпускаемой НИУ ВШЭ.

Дебаты03.05.2012 // 1 998

В последней трети XX века всемирная история не фигурировала в списке «новых научных» (оснащенных передовыми социальными теориями) исторических субдисциплин и все еще скрывалась в тени универсалистских концепций, разработанных в философии истории и макросоциологии. В основе всемирной истории лежали идеи универсальности, линейности, цикличности, стадиальности, прогресса и т.д. (Освальд Шпенглер, Арнольд Тойнби, Герберт Уэллс, Питирим Сорокин, Филмер Нортроп, Карл Ясперс, Альфред Крёбер, Эрих Фёгелин и др.). В последние десятилетия ХХ века активно использовались также макросоциологические концепции, предлагающие различные модели перехода от традиционного общества к модерному. Хотя с конца 1960-х годов появляется, условно говоря, «новая научная» всемирная история [1], очень немногие историки, среди них Уильям Макнил и Лефтен Ставрианос [2], писали всеобщую историю действительно по-иному.

На исходе XX и в XXI веке «всеобщая история» в значительной своей части радикально преображается. В ее границах, на фоне сохраняющейся традиции, утвердились новые — более заметные — направления, которые являются следствием критической и постмодернистской революций в философии (постколониальная критика [3], прежде всего) и опираются на ряд концепций и подходов, разработанных в ходе антропологического, лингвистического и культурного поворотов.

Это, во-первых, глобальная и транснациональная истории, предлагающие способы конструирования универсального неевропоцентричного мира. Во-вторых, мировая история, которая возникла в ходе переосмысления сравнительной истории цивилизаций, в результате чего в фокусе изучения оказались процессы взаимодействия миросистем и локальных цивилизаций. В-третьих, интернациональная история, изучающая историю формирования и развития различных международных сообществ. С необходимыми оговорками сюда можно отнести методологически переоснащенные историю империй [4] и историю наций.

Победоносное шествие всемирной истории во всех ее изводах является не только несомненной реакцией на мощный социальный заказ, предъявляемый разными общественными группами, включая представителей самого «постколониального мира» (от наций и этносов до носителей модерных и постмодерных идеологий), но и результатом познавательных процессов, пробуждающих исследовательский интерес. Это и заставляет присмотреться внимательнее к тому, что на самом деле представляет собой «историческая глобалистика», насколько она теоретична и в чем методологическая новизна «пространственного поворота» в историографии.

Одна из главных функций географического пространства в историческом исследовании состоит в том, что оно служит способом задать рамки предмету истории, то есть очертить границы социальных взаимодействий в прошлой социальной реальности и тем самым трансформироваться в пространство историческое. При этом историк может исходить из своего видения пространства, может говорить о пространстве, сконструированном участниками социального взаимодействия, а может изучать сам процесс конструирования пространственных образований в тот или иной период прошлого.

Во всех случаях, когда выделенная историком территория не осознавалась как единая в той социальной реальности, которая является предметом его исследования, мы имеем дело с историческим пространством, заданным «извне», то есть сконструированным наблюдающим независимо от представлений исторических акторов.

Радикальное переосмысление исторического пространства осуществил в своих эпохальных трудах Фернан Бродель, который предложил рассматривать как целостные образования исторические ареалы, жизнь которых определялась единой геодемографической средой, независимо от границ политических образований [5]. Тем самым было положено начало обширной истории внегосударственного пространства.

Несколько позднее исследователи обнаружили еще один ресурс и сконцентрировались на изучении того, что люди думали о своем и чужом пространстве, как они видели те или иные географические ареалы, как конструировали территориальные целостности и какими смыслами их наделяли. К подобным исследованиям исторического пространства относятся работы по истории формирования геоисторических (геополитических) конструктов, таких, например, как «Индия», «Восточная Европа», «Балканы», «Кавказ», «Дикий Запад» и др. С историческим пространством в подобной интерпретации связано формирование символического универсума системы культуры: мистические компоненты традиции, приметы «малой родины», дизайн места обитания и базовые основы национальной идентичности. К этому же типу следует отнести и работы по культурной антропологии, в которых анализируется категория «пространство», и исследования истории «ментальных карт» с такими популярными на рубеже веков концептами, как «пограничье», «граница», «зона контакта», «срединность», «ориентализм» (и другие «измы», образованные по аналогии) [6].

Применительно к сегодняшней исторической науке речь идет о новой стадии аналитической рефлексии, главная задача которой состоит в создании принципиально иного глобального (транснационального) пространства, сегментированного, дисперсного, а главное — не (европо)центрированного.

В исследованиях, которые сегодня, хотя и с большими оговорками, но все же можно объединить под рубрикой «всемирная история», происходит радикальная реисторизация образов Африки, Азии и Латинской Америки, провинциализация «Европы» [7], деструкция таких обобщенных понятий, как «третий мир», «периферия», «Запад» или «Восток». Категории «Евразия», «Латинская Америка», «Тихоокеанский регион», «Атлантический мир» (но не в броделианском смысле) начинают преобладать над концептами, связанными с «временем по Гринвичу» и «миром Запада». Одновременно появляется большое количество отдельных историко-территориальных объектов, существование которых в прошлом и настоящем человечества «открывается» или переоткрывается. Предметом изучения становятся актуальные для современного мира, но новые для историков аспекты прошлого: миграции, феномены полиязыковости и поликультурности, разнообразные транскультурные процессы, «мир во фрагментах». Попутно осуществляется и деконструкция прежнего компендиума национальных мифов.

Воспользовавшись выражением М.В. Тлостановой, охарактеризовавшей глобализацию как «глобальный исход третьего мира в первый» [8], заметим, что аналогичный «исход» отслеживается и в социальной мысли, и в ориентированных на глобалистику исторических работах.

Сама по себе глобалистика, дисциплина, под зонтиком которой расположились мировая, глобальная, транснациональная и пр. истории, — междисциплинарное направление. При этом ярлыки «глобальная», «мировая», «межнациональная» истории, равно как и их аналитический багаж, то противопоставляются друг другу, то воспринимаются в тандеме [9]. Термин «глобальная история» более популярен среди философов и социологов, «в то время как большинство историков отдает предпочтение понятиям “всеобщей” или “всемирной“ истории» [10].

Идейной, и во многом идеологической, базой самых заметных новых направлений всемирной истории является «постколониальная критика». Замечу, однако, что постколониальная критика, предложившая коренную реконструкцию образа мировой истории, включая разрушение границ между всеобщей историей, востоковедением и этнографией, — не такая уж новация. Она тоже из прошлого века. Ее признанные гуру (социальный философ, один из теоретиков и идейных вдохновителей движения новых левых, Франц Фанон, философ Леопольдо Сеа [Zea], литературный критик и теоретик Эдвард В. Саид) создали свои основополагающие труды в середине 1900-х годов [11]. В 2000-е годы книги писали уже о них.

А главное, остается важный вопрос, сформулированный И.Н. Ионовым: «Что такое глобализация — реальность или идеологема, что такое глобалистика или постколониальная критика — научное направление или форма манипуляции общественным сознанием?» [12].

Комментарии