О чем М.Я. Гефтер мог бы поговорить с В.В. Путиным, если б был жив

Главный редактор портала ГЕФТЕР Глеб Павловский — учителю.

Inside24.08.2012 // 3 635
© Usman Malik

Я нередко сопоставляю высказывания Гефтера с тем, что настало потом, — с современностью, с актуальными ныне проблемами. Это предполагает два разных порядка реальности: Гефтер отдельно, реальность отдельно. Мышление Гефтера не работает при этом как актуальное — я извлекаю отдельные мысли и нахожу им соответствия. Но если я полагаю, что гефтеровское мышление действенно, я просто обязан поставить перед Гефтером вопрос о России Путина.

Маршрут к Гефтеру — выпавшая русская история

Гефтер думал о нашей власти не «вообще», и не о былой власти, а о той, которая есть и будет. Его предметом было то, что было еще не ясно, что не сложилось на момент, когда он ушел из жизни. Так, он еще осенью 1994 года предугадал президентский рейтинг в роли пункта безумия власти — угадал тогда, когда слово это еще не считалось важным. А вскоре Ельцин влезет в Чечню, именно из-за «рейтинга Ельцина», тогда устремившегося к низкой отметке.

Гефтеровское мышление не оставляло русской истории — так что ему делать с внеположенной ей нашей реальностью? В поисках Гефтера нашу реальность придется окунуть в русскую историю, которой она то ли принадлежит, то ли нет. Над неопределенностью нашего исторического преемства. Подобно тому, как над входом в Аушвиц начертано Arbeit macht frei, «Труд делает свободным», так над современной Россией начертано «Мы страна с великой историей». Это повторяют сегодня не только официальные лица. Повторяют тем чаще, чем меньше знают и ценят историю. Как удостоверение личности, но вне какой-либо ответственности. С ним просто ответить на вопрос «ты кто?»: мой дед воевал, мой прадед был дворянином, и т.п. Вся эта пустая болтовня не отвечает, в чем работа великой истории сегодня и какой ты к черту работник? А ведь работа идет.

Увидеть дитя великой русской истории в Российской Федерации, этом многослойном историческом ничтожестве, непросто. В поисках ответа не обойти нужду искать «выпавшие звенья», маршруты и шлюзы между годами, когда писал Ключевский и русская история была явно жива, — совсем недавно, ста лет не прошло! — и днем сегодняшним, когда история стала болтовней и писаниной Мединского. Или правительственным грантом в 250 миллионов рублей на ее новое написание. Выданным тому самому Институту российской истории, откуда Михаила Гефтера прогнали нынешние получатели гранта.

Советский Союз как проблема будущей русской и мировой истории

Одно из таких выпавших звеньев — Советский Союз. Советский феномен — нечто одновременно и мертвое, и живое, жесточайшим образом отторгаемое и интенсивно эксплуатируемое. Ловушка двусмысленности нынешней реальности. Советский Союз присвоен Россией, но таким образом, чтобы не мешать ей ничего не знать и не помнить. Не быть источником мысли об альтернативах, о возможных иных путях. Даже наши так называемые либералы, которые настаивают на альтернативной политике, отрицают тень альтернативы в ходе событий, приведших к уничтожению Советского Союза: иного не дано!

Советский Союз присутствует в РФ, но как? Он не просто обездвижен — он в состоянии гусеницы, которую оса-наездница, парализовав, сохраняет как живые консервы. Такой СССР ограничен двумя параметрами: силы и территориальных размеров. Всё остальное считают неважным.

Полностью вытеснено то, что эта страна была коммунистической идеократией и в этом качестве двигалась во времени. Идеократия собирает народы и куда-то их ведет. Она является транспортным средством истории, ее подвижным составом. Ее территория для нее не самоцель и имеет значение только в качестве пассажировместимости.

Коммунизм — это учение о том, как добыть новую землю и новые небеса для всех. Он принципиально глобален и несовместим с идеей нации как конечной инстанции.

Где русский коммунизм в роли утопии, несовместимой с реальностью? Коммунизм, который обдуманно, намеренно и утопически (в строгом смысле) противопоставляет себя реальности в намерении построить другую, немыслимую реальность. Коммунист изучает реальность холодно, спокойно, трезво — не для того, чтобы поддаться обаянию ее представлений, а для того, чтобы снести все эти репрезентации к черту, вскрыв ведущее противоречие, которое подрывает статус кво.

Если не считать краткосрочные эксперименты вроде Парижской Коммуны, Венгерской и Баварской республик, Россия — это единственная страна, которая в какой-то момент предоставила себя в полное распоряжение этой утопии. Нелегко, кроваво, с боями, но предоставила на несколько лет. После остыла, что неудивительно. Но уже было поздно.

Поздний Сталин попытался было сочетать идеократическую миссию и национально-территориальную мощь, но не преуспел. Еще до его смерти его попытка привела к стратегической изоляции и ослаблению идеократической харизмы.

То, что произошло в России между 1917 и 1922 годом, создало не просто другую ситуацию на планете, но создало другую ситуацию с человеческим родом. Явилось таким же бесповоротным, как холокост, изменением рода Homo Sapiens. И это произошло — здесь, в России! Почти 70 лет страна пыталась найти устойчивый модус существования, сохранив коммунистическую миссию, более чем глобальную — и не в пространственном, а в фундаментальном антропологическом смысле.

А затем страна вышла из этой миссии и постаралась о ней забыть. Она строила новую Российскую Федерацию как гигантскую палату забывания себя. То, что происходило после 1990–91 годов, можно рассмотреть в качестве отчаянной попытки самолечения, вытеснения «травмы идейностью». Упоенная игра в деньги была чем-то вроде химиотерапии, опасной и, как видно теперь, неудачной. Попытка искусственно забыть нечто страшное в биографии ведет к неврозам и психозам. К чему это привело в национальном строительстве, мы видим теперь.

Все, что мы создали в России оригинального, весь наш государственный эксперимент сводится к попытке ускользнуть от русской истории, используя советскую инфраструктуру и ресурсы, притворившись неучастниками прошлого, но присвоив собственность, оставленную участниками, да еще претендуя на доставшуюся не нам, а другим.

Тирания стирания — диктатура тары

Гефтер не хотел быть одиноким партизаном, забытым солдатом Утопии. Он не хотел столь простой забавы быть пенсионером мировой миссии. О себе он говорил, что «родом из Бесовии, которая алкала братства и питалась кровью». Он разделял вину, но не хотел быть самозваным послом Бесовии в настоящем. Он исповедовал мессианскую ценность возвращения к Норме. При этом он понимал, что вернуться к Норме после того, как Homo Sapiens вытворил нечто странное, рванув к своему антропологическому рубежу, изменил себя в своей сердцевине, можно только так же глобально, как глобально от нее ушли.

Текущий исторический момент важен нам тем, что 22 года РФ сфокусировались в этом годе. Швы 1991 года расходятся сегодня, в 2012 году. Страну, травмированную самоизбранной мировой миссией, предложили считать «случайно свернувшей не туда», временно заблудившейся — что позволяет отвернуться от себя самое как «ошибки».

Парадоксально, но намерение все забыть возникло в конце 1980-х годов в форме призыва все вспомнить! Вспомнить предлагалось всем — одно и то же, из утвержденного «Огоньком» краткого списка преступлений и преступников. Весь этот реестр гласности, навязанный обществу в качестве одноразового унифицированного «воспоминания-разоблачения», пытались далее оформить в единообразную «демократическую идеологию». Гефтер называл это разжеванным и расфасованным антисталинизмом в пакетиках. Попытка была неуспешной и недолгой, ее хватило на 2-3 года, не более.

Сегодня реестр гласности можно найти вывернутым наизнанку — в свежих книгах историков-жуликов о «настоящем великом прошлом», где настойчиво повторяются мнимые разоблачения гласности, но уже в обратном модусе — разоблачения разоблачителей. Псевдопамять гласности стала удобным плацдармом для вторжения истинного беспамятства: говорливого, навязчивого, беспардонного. Оно лишено своего содержания, кроме опровергаемого — контента нескольких сот статей грандов гласности из журналов 1991 года. Теперь из небытия их вызвали к призрачному бытию: под именем давно несуществующих «либералов» зомби покорно пугают публику.

Мы создали дивную мутацию беспамятного государства. Государства, изгоняющего прошлое как опасное. Рвущего связи с русской и другими культурами, которые его создавали, пытаясь в этом безосновательном бытии — воплотиться, вернуться в мир. Кем вернуться, каким образом, ради чего? Об этом не сказано. Это тирания стирания — диктатура тары.

Не является ли наш мутант мулом?

Все, что умеет предъявить миру наша Империя Рессентимента, — это агрессивные жалобы, ее претензии к миру за якобы не выполненные тем обещания. Тара жалуется на то, что она пуста!

Разумеется, эти претензии фантастичны. Но рессинтимент, отчужденный от своего прошлого и языка его проблем — русского языка, хочет зваться здоровьем, он объявил себя нормой. В 2012 году процесс перешел в новую, более опасную фазу. Как наверняка отметил бы Гефтер, испуганное и опустошенное существо поняло, что не умеет и не знает, как решать свои проблемы внутри себя. Теперь существу опять нужно стать мировым — но как это сделать, оставаясь беспамятным, амбициозно провинциальным? Как сказал бы Гефтер, надо навязать себя миру, втеснить ему себя. Получить глобальный мандат, «справку» от рода человеческого на то, что мы нормальны, а, следовательно, все, чего мы не знаем, о чем забыли, — болезнь…

Означает ли это непременно близость войны? Не обязательно. «Все не так плохо, как на самом деле!» Ход событий может быть чем-то худшим, чем война. Здесь полезна такая мысль Гефтера: те, кто вторгается в природу Homo Sapiens, играющие с миром как таковым, часто обольщаются в том, что инициатива остается за ними. Оборотная сторона такого «сценариста» в том, что он верует в вечное «запасное второе начало». Мол, я же реалист, конечно, могу проиграть… Но едва я увижу, что проигрываю, как начну новую игру — а в ней я, конечно, выиграю! Этот безумный ум, ярчайшей жертвой которого стал Сталин 22 июня 1941 года, генерируется самим ядром нашей власти.

Сегодня ясно, что система будет искать возможность транспортировать свои проблемы вовне, навязывая их миру. Но реалистичный сценарий может сложиться совершенно обратно: при попытке навязать себя миру Россия может сама вдруг превратится в мишень, в удобный объект для проекций и комплексов всего мира. Включая крайний вариант — расизации русских как новой глобальной мании. Тогда мы станем жертвой того именно мира, которому попытаемся себя навязать.

Вот о чем Гефтер в свой день рожденья мог бы предостеречь Путина, если бы не замолчал в 1995-м.

Комментарии

  • Домашняя птица — курица. Вкусный плод — яблоко. Великий поэт — Пушкин. Затвержено навсегда. Человека, который скажет «цесарка, маракуйя, Мандельштам» надо свидетельствовать на предмет социальной пригодности. Это мелочи, но в делах более масштабных — примерно то же самое. Факты суть продукт деятельности научных коллективов, получивших правительственный грант. Людвик Флек раскрыл это на примере исследования сифилиса. История — не исключение, скорее напротив. История — это и есть «власть-знание» в наиболее чистом и поэтому печальном виде. История — всегда «Шах-Намэ» — какой шах, такая, извините, и намэ. Другой не бывает. Желающего другую историю просим обождать другого шаха. Ну, или — в наше демократическое и многопартийное время — войти в оппозиционный комплот.

    Был византийский василевс Андроник I Комнин, правивший в 1183-1185 годах, устроивший царство террора и беззакония, которого в итоге свергли горожане, а преемник выдал на растерзание толпе. Этакий престарелый Калигула. Надо сказать, что в византийской историографии, начиная с современника его, Евстафия Солунского, установился весьма однозначный взгляд на личность и дело Андроника (негодяй, помимо прочего ответственный за норманнскую оккупацию). Этот взгляд был отражен во всех, наверное, трудах по истории Византии — кажется, за одним исключением. Этим исключением стал Георг Штадтмюллер: в своей книге об афинском епископе Михаиле Хониате он писал об Андронике нечто весьма сочувственное, вроде «император-реформатор наткнулся на сопротивление элиты, саботаж церковников и косность толпы». Трудно сказать наверняка, что здесь сказались тоталитаристские симпатии историка: в конце концов, книга вышла в 1934 году, а в НСДАП Штадтмюллер вступил только в 1937-м; впрочем, он с юности был членом организации «Стальные шлемы». Наверняка — нельзя. Но! Но эта ситуация — молодой арийский «Стальной шлем» пишет историю византийского умника — на мой простецкий взгляд, гораздо интереснее захвата Салоник в XII веке и факельных шествий в ХХ, взятых сами по себе. История становится сама собою на пересечении плоскостей: историзируемые события и история жизни историка.

    Историзируемые, а не исторические: «историческим» может быть текст (конкретное исследование, монография, научно-популярная книжка, исторический роман, учебник. «Исторический съезд КПСС» и «исторический человек Ноздрев», чуть не забыл). Событие же всегда само по себе, в отдельности или в связности — неважно. Эпистемологическая беда заключается в том, что мы историю-книгу (или историю-фантазм — невелика разница) начинаем гипостазировать. Всерьез считать, что существует некая «история» как реальность… И мечтать о двух равно неосуществимых вещах — о «правдивой истории» (книге) и, пуще того, о «делании истории» (реальности). Меж тем как существует один (в скобках цифрами — 1) способ делать историю — писать статьи и книги, в заголовке и тексте которых часто встречается слово «история». В конечном итоге это примерно то же, что любить. Что значит «любить»? Это значит — говорить «я тебя люблю» и посылать письма, которые начинаются словами «о, моя любимая/любимый» (ненужное зачеркнуть).

    Денис Драгунский, 25.08.2012

  • «Тут вот какая история». Гефтер был историком особого склада. Он воплощал сложную этимологическую судьбу самого слова «история». Которое пришло в европейские языки из греко-этрусско-латинского треугольника: в нем есть представление об устойчивости, представление о знании и представление об игре, театральной игре: родственник «историка» — это гистрион.

    Историк-ученый исходит из признания, что нынешнее положение можно понять лишь через реконструкцию ранее отложившихся напластований. Вот почему, даже понося теоретиков и идеологов, такой историк обязательно исповедует какую-то идеологию, но — тайно. Историк-гистрион пытается понять уникальность, неповторимость момента и с любопытством перебирает разные идеологические конструкции, разые turns, чтобы создать в своей голове какие-то понятные — ему в его времени! — картины действия, живые картины, как оно, возможно, могло бы быть. Внешнему наблюдателю может показаться, что в первом случае мы имеем дело с наукой о «том, как все было на самом деле», а в другом — с чем-то не вполне понятным, да даже и просто с плодом воображения, пусть и ученого человека, но не строгим.

    Есть однако и еще один субъект исторического творчества — человек, который сам слышал «свист истории» в собственных ушах. Например, принимал непосредственное участие в подготовке неких важных решений. Да, то, что написал Глеб, это попытка представить себе, что бы сказал Гефтер сейчас. Только не Путину, а лично ему, вчерашнему политтехнологу, третьего дня — диссиденту и инфокооператору, сегодня — ищущему новую историческую роль человеку. Что сказал бы придирчивый наблюдатель — историческому деятелю. Потому что в 1960-х Гефтер тоже стал историческим деятелем. Другого масштаба, чем Глеб в горбачевскую, ельцинскую и раннюю путинскую эпохи. И тогдашнее решение Гефтера — переход от жизни активной к жизни созерцательной — был тоже сопряжен с возможностью думать об истории в видах изменения политического вектора страны.

    Отношусь к этому тексту вполне всерьез, потому что из трагикокомедии, разыгрываемой протагонистами русской политической сцены на втором десятилетии игры, действительно, может развиться что-то совершенно неописуемое.

    О жанре. Возможно, пародийный стиль — это просто аберрация людей нашего возраста. Возможно, запоздалая попытка расквитаться с 1970-1980-ми годами, когда мы жили под колпаком советской вечности, по блестящей формуле Алексея Юрчака. Но мне не кажется случайным поиск собеседника оттуда. Глебу еще повезло: он выбрал в собеседники Михаила Яковлевича.

    Гасан Гусейнов, 26.08.2012

  • Гефтера читать непросто, а Павловского в роли толкователя Гефтера — непросто вдвойне. Приятно, но непросто. Могу сказать только, что мы с Путиным многое не поняли. Ведь от истории мы алчем простой и, возможно, жалкий в глазах интеллектуалов ответ: когда рванет и что будет дальше? Причем у Путина, в отличие от меня, еще и своекорыстный интерес: что будет лично с ним, не отберут ли богатства, не повесят ли? Ау?? Нет ответа! Мне-то все равно, мне терять нечего… Знания ко мне, как и ко всем людям из моей среды, приходят в виде проекций, образов, аллюзий, зашифрованных догадок, которые лишь кажется, что расшифровываешь. И это касается не только дискурса в стиле Гефтера, а вообще всего, всего, всего.

    Потому что с прошлым мы не разобрались. Мы не поняли, нет уверенности, что поняли, откуда взялась Великая утопия коммунизма на нашу голову, не поняли, стоит ли ее тащить за собой багажом. (Не исключено, что найдется новый А. Зиновьев, который скажет: «Братцы, да там же было много чего хорошего. Вот планирование, например!») Не поняли, как она в конце концов сломалась вместе с Империей. Американцы ли ее сломали, всеобщая ли жажда потребления скурвившегося населения или же внутренняя экзистенциональная тошнота. А самое главное, что мы до сих пор не понимаем, есть ли выход из этого слома, и если этого выхода нет — о чем многие с ужасом в последнее время прозревают, то как жить в этом перманентном сломе, какова техника безопасности жизни в сломе. Поскольку биологическое существование народа все равно, как ни странно, продолжается — будет ли он для мира мишенью или весь целиком, с лицами кавказской национальности и примкнувшими к ним таджиками, превратится в нового еврея-изгнанника. Что меня на самом деле удивляет: что Гефтер из прошлого решил «поговорить» с Путиным будущего. Ведь с Путиным проблема эта отнюдь не обострилась. Путин вообще тут сбоку припеку. В свое время ему слишком придали огромное значение, в которое он сам некритично уверовал. Наоборот, я думаю, что ключ к новой русской («российской» — как-то не звучит!) трагедии — не в том, как Россия с Путиным перешагнула в XXI век. И даже не в Ельцине, который «чудил» после 96-го года. Он сразу в завалах после 91-го года, между 91-м и 93-м. Тут точка сборки.

    Тут новую «демократическую Россию» можно было собрать так, а можно было собрать эдак. И Гефтер был еще жив, когда происходила эта неудачная сборка. Оттого-то он все это видел, чувствовал, пред-чувствовал, однако при нем еще не был создан аппарат вербализации этого предчувствия, ему никто не заказывал доклада, да его бы все равно не поняли. Потому-то Гефтер и донес — до нас, людей будущего — это предчувствие, как Иоанн, через свой Апокалипсис. Что ж, остается, видимо, пройти с ним обратно.

    Сергей Митрофанов, 04.09.2012