Один человек

Поэтический день на Gefter.ru: подборка стихов критика и поэта Анны Глазовой

Inside 31.10.2014 // 1 087
© Tobi Gaulke

1.
один человек
взял (как в жёны) в наследство
не дом и не землю
а граничный камень,

и лежит у него
разлагая на буквы
след
неуместных
обнесённых потомков.

 

2.
щедрость знаков:
указывать даже тем
кто не будет их толковать,
им следовать,
но будет следить.

(говорят,
один прорицатель
решил стать
читателем.)

 

3.
один человек
не сумел сохранить тайну
стал зависим
и она его – как лекарство и яд –
истощила:

он наполнился тайной
(это видел каждый прохожий)
но она перестала быть
отдых и праздник

 

4.
очевидец
для опыта всыпал
в устье достаточно соли
чтобы, казалось, река стала искать
новое море или сама стала морем,

но от опыта он
заболел солевой лихорадкой.

вверх по устью (как рыба на нерест)
поднимается смелая соль.

 

5.
различие требует
чтобы было
своё и чужое,

но тот редкий
который чужое берёт
но не может сделать своим,

тот родился
слаб на различия
в побратимы червю в земле
и простому делению.

 

6.
сон – растворитель сильнее воды:
он размывает не связи
а следы от прошедших повторов.

потому во сне каждый
ход одинок
но зато тот кто спит
почти безгранично
сливается с тёмным
собой.

 

7.
грёб на остров
но течением вынесло в явь
к другим людям.

по доброте
они тогда ему постелили
на вогнутом дне

чтобы –
сверившись с небом –
он опять оттолкнулся
где накатится дальше

возвратный сон

 

8.
в мире бесплодных сношений
один прохожий дал
обет безбрачия души

но повстанка-душа
нарушает обет
обнажаясь
то перед ветром
то перед домом

 

9.
кто отдал себя на исчерпание,
отступил от себя,
свой часовой,
отдающий отчёт,
но почти только в том,
что ушёл в самоволье.
*
у смерти тоже есть голос:
это шорох распада,
слышимый хищником
которому он – как звезда моряку –
способ чутья.

человек наблюдающий за собой
смертный хищник.
этот,
жадно идущий у себя же по следу
весь ухо и глаз
неделим как во сне
на ведущего и ведомого.

 

10.
готовность ответить
не добавляет смысла решению
но способна переиначить вопрос
(по ошибке это зовут пониманием)

и почти ни
один
не готов от себя
отвлечь
объяснения.

 

11.
один человек
устал от холмов и оврагов
и стал водомером:

у реки замирал,
её чувством охвачен,
а когда возвращался в себя,
становился
старше собой.

 

12.
горожанин жил грустно:
на каждом углу видел угол
и угол казался ему
тупиком,

но он спасся
уйдя навсегда в подземелье:

там тупик это небо
там тупик это боги

 

13.
сон о потерянном весе
застал человека страдающим
от невозможности скрыться в себе с головой:

ум легче сна,
тяжелее свободы.

 

14.
один человек говорил
не словами а именами
будто рот это чрево
и оно продлевает
словесный род а не ряд,

потому ему часто хотелось
взять обратно слова
как детей заблудившихся
и людей разуверенных в жизни.

 

15.
расскажи мне о людях,
однажды спросил
младший старшего,

а старший схитрил:
говорил не о людях,

о смутных предчувствиях
которые будто бы слышал
в ещё не раскрытом в ростке
человека ли зверя
или общих корней.

Комментарии

  • Поэзия Анны Глазовой тем и характерна, что она мешает границы сна и яви, смерти и жизни, поэтического слова и прозы. Трудно назвать поэзией строгую ритмику, очерчивающую стазис, в который читающий погружен легким ударом ее пера о бумагу. Что это, проза или поэзия? Разговор или монолог? Слушая ее, теряешься. Читая, не можешь избавиться от наваждения ее внутреннего «Я», немедленно сливающегося с твоим. В ней нет задушевности, как нет пресловутой избыточности словесной ткани. Все в точку, к месту, наотмашь. Все — о тебе, но с трезвостью пророческого «так тому и быть». Ее словам веришь и нехотя, как если бы они отражали безусловность откровений. Но всякий раз она идет против течения, наперекор жанрам и обстоятельствам, дифференциациям поэзии и прозы. Это слово-знак, слово-приговор, слово-исповедь, слово-азбука Морзе. Какая разница, каковы сочетания слов или сопутствующие им несообразности? Глазова жаждет математической точности, строгой взыскательности слова. Но его предметом становится не жизнь или, как может усмотреть и досужий глаз, не смерть человеческая, а удивительный феномен, свойственный более теологии и философии, нежели поэзии: бдение мысли. Его она добивается, как слепой ищет отсутствия пустоты. В этих текстах нет ни сна, ни смерти, хотя она особенно много о них говорит. В них — слово, открывшее бессонницу памятливой скорби. Что здесь сказать? В этой трагедии есть резон трезвости понимания, поднимающего поэта Анну Глазову до античного — в свою меру обреченного, но всегда светлого — взгляда на вещи. Она не пишется — проживается у нас на глазах.

    Ирина Чечель, 31.10.2014

  • Долго думаешь, как обозначить поэзию Глазовой. Я бы назвал ее поэзией апологии слова. Ужасы ХХ века поставили вопрос об апологии человека, как оправдать человека, создать даже апофатическую антропологию, по образу апофатической теологии. Глазова заступается за слова, очищает их, омывает их слезами.

    Само название «Опыт сна» реабилитирует целых два слова, оставленных сиротами в отечественной поэтической традиции. К «опыту» у русских поэтов всегда было недоверие: «Вместо мудрости — опытность», «опыт — ум глупцов»: такие определения клеймили опыт как способ набить себе шишек. Глазова пишет не об опыте, испытывающем вещи, а о создающем лабораторию испытаний.

    Это опыт предельно человечный, постигающий границы самой человечности: как ребенок приходит в кровать к взрослым не потому только, что боится ночной темноты, но чтобы стать для родителей опытом, стать полновесно тем, кого можно уравновесить только полновесной жизнью родительского слова. Это именно испытание родителями собственного испытания, которое одаряет жизнью в лице ребёнка.

    И сон, казалось бы, взят из «снов и предсоний символистов», в «точке безумия» и «узле жизни» позднейшей поэзии уже не могло быть отхода ко сну, но только прорыв тонкой пленки сна в реальное безумие поэтической речи. А здесь сон — это, знаете, как охотник, долго следящий жертву, или рыбак, не сводящий глаз с речки, когда не очень клюет, вдруг как будто засыпает, в этом исступленном созерцании охоты. И это не сон, а просто то состояние, которое позволяет поставить вопрос, «а не был ли это сон». Не проспал ли я всё это время или просто следил за текучестью реки или волнительностью леса. «Не знаю, в теле, без тела ли».

    Стихи Анны Глазовой дают возможность пережить это состояние как плодотворное, когда сон становится словом, слово становится реальностью, а реальность — пробуждением. Они пробуждают нас от этического сна. Они позволяют увидеть опыт не как совокупность испытаний, а как попытку бытия, которая удаётся — благодаря нашему доверию к слову, и реабилитированному, и, несомненно, выдержавшему испытательный срок.

    Цикл «Один человек» — это истории, которые могут случиться, а могут и не случиться. Часто поэзия и проза оказываются прикованы к случаю, заворожены им точно так же, как человек может быть заворожен наукой, техникой, бытом, городской жизнью. Требуется очень мощная система понятий, чтобы преодолеть веру в случай, эту власть судьбы — ведь обычные слова, даже термины, воспринимаются как «судьбоносные». Говорим мы «жизнь» или «переживание», «мысль» или «ощущение» — а за этими словами прочитываем «судьба», «принятие судьбы», завороженное всматривание в судьбу.

    Эти слова, описывающие «действительность», так же заставляют нас всматриваться в судьбу, не отрываясь, как увлекает полет космической ракеты или мерцающий экран телевизора, — даже если нам кажется, что мы вышли из-под влияния наших образов. Само наше существование в «действительности» (в кавычки я беру это слово не потому, что это что-то несуществующее, а потому, что мы обозначаем этим словом слишком многое, и только кавычки, а не внутренний смысл, могут поставить предел этому множеству) оказывается уже пленом, уже погружением в море неведомого в тревожном ожидании судьбы.

    Механизмом преодоления судьбы и ее страхов оказывается не эпическое повествование, в котором герой берет на себя всю тяжесть судьбы, но и не романное повествование, где «даль свободного романа» берет верх над инерцией перипетий и рассказов о них. Это третий тип повествования, который можно было бы назвать рассказом о лирическом взгляде. Если лирическое слово всегда робеет перед большими словами и понятиями, то лирический взгляд бережен с ними, он их обтекает, ласкает, принимает. Субъект, объект, слово, опыт — это для него те младенцы смысла, которых он лелеет.

    Один человек — это вроде бы ответ на вопросы анкеты: «родился, жил, работал и умер». Обычно эти пункты анкеты служат просто поводом для меланхолических, трагических или драматических размышлений — мы сразу вспоминаем, как работали, жили и умерли наши знакомые. Так появляется мелодраматическое искусство. Но опыт Анны Глазовой — противоположность мелодраматизму. Анна Глазова всегда говорит о том, как начинает жить в человеке сама жизнь, и как начинает в нем работать его внутренняя работа, о которой он и сам не знает.

    Смерть не приходит к человеку, наряженная в кошмарные одежды, но оказывается той внутренней агонией, слова к которой может подобрать только тот, кто ее пережил, как Иов. А кто просто знает, что люди смертны, просто заворожен шансом, что сейчас он не умрет — и он не «один человек», не вполне живой. Вполне жив тот, кто жизнь обретает как одаренность собственным желанием, а смерть переживает в себе как обделенность даром жить для всех.

    Один человек — это уже не das Man, это само сострадание в начальном понимании слова — не скорой реакции на вызов страдания, а готовности долго переживать страдательность собственной души, трепещущей и бунтующей. Душа судит о себе, а поэт говорит о мире, где суд над страданием должно совершить только счастье.

    Александр Марков, 31.10.2014

  • Самое читаемое за месяц