Возможность дышать, или Лекарство от официоза (о словаре «У нас и у них»)

«Предисловие», «Словарь», «Приложение» — всего несколько слов для описания чистоты советского абсурда. Владимир Кантор и Анатолий Шаров.

Карта памяти06.03.2013 // 420
© Eric Purcell

От редакции. Печать осуществляется с разрешения редакции «Вопросов философии».

Предисловие

Владимир Кантор

Даже сейчас, вспоминая ту систему слов, выражений, клише, штампов, обязательных сочетаний внутри предложений, тавтологические формулы партийных текстов, длинные наименования «руководителей партии и народа», которые заполняли воздух «информационного поля» (нынешний мусор постмодерна) советской жизни, чувствуешь, как перехватывает горло и нечем становится дышать. А уж в журнале, который по принятой модели тогдашней пропаганды должен был обеспечивать теоретическую основу советской идеологии (ибо считалось, что именно философия составляет духовный центр марксистско-ленинского учения), воздух мог бы быть, казалось, таким душным и вязким, что живому слову здесь вроде бы ничего другого не оставалось, как взять да помереть. Начиная от передовых статей к каждому юбилею или съезду и почти к каждому постановлению ЦК, писавшихся сотрудниками журнала, и кончая «стандартными братскими приветствиями», которые рассылались в «дружественные журналы» стран «победившего социализма», все создавало такую атмосферу, которая и нас, и наших читателей должна была бы лишить нормального воздуха. Но воздух оставался, и слово выживало. Почему? Об этом и речь.

Причем нам-то было хуже. Читатель мог не читать этих передовых и всяческого официоза, а мы не могли всего этого не писать и не редактировать. Один из моих ригористических друзей тогдашних лет (Андрей Кистяковский, прекрасный переводчик с английского, который вел одно время фонд Солженицына помощи политзаключенным) говорил, что жить в двоемыслии постыдно, что надо с этим рвать и пр. Разумеется, был такой путь, диссидентский, героический, им пошел сам Андрей, пошел сотрудник журнала и наш друг Владимир Кормер, издавший свой роман на Западе. Сегодня, в общем-то, видно, что дракон тоталитаризма уже терял тогда силы, зубы его тупились, он пускал отравляющую слюну, но уже ничего не мог поделать с частной жизнью, которая существовала сама по себе, воспринимая идеологическую жизнь как некий ритуал, который ни к чему не обязывал. Может, где-то дракон и высиживал змеиное яйцо будущего драконыша, но в те годы про это никто ничего не знал и не подозревал. Было понятно, что дракон еще может сожрать, но также понятно и то, что его уже можно обвести вокруг пальца, делая вид, что выполняешь требуемые им ритуалы.

Там, наверху, были правила, почти игровые: уже потерявшая жизненность большевистская мистерия, сохраняла, однако, подобие страшных обрядов, но уже без кровавых жертвоприношений. Редакция и часть редколлегии тоже играли в эту игру, большей частью выигрывая, потому что наверху играли всерьез, не подозревая, что играют, а мы и впрямь играли. И журнал все же был из тех журналов, которые свободомыслящая (как говорилось в старину) интеллигенция выписывала и читала.

Но все равно было противно. И хотя читался тамиздат и самиздат, оставалась повседневная журнальная жизнь, где требовали «переломить ситуацию на позитивные рельсы» и сообщали, что «развитой социализм имеет все черты настоящей теории». Комично, но и тоскливо. Водка была спасением, и все же плохим, ненадежным спасением: «Не помогли мне ни Верка, ни водка, — как пел Высоцкий. — С водки похмелье, а с Верки что взять!» Конечно, этим спасеньем пользовались многие интеллектуалы, достаточно вспомнить Веничку Ерофеева и его поэму «Москва – Петушки».

Тема пьянства философских людей, переплетавшегося с пьянством людей из других кругов, в знаменитых «стекляшках» и «деревяшках» вокруг Волхонки и Смоленской, потом попала в литературу (см., к примеру, «Зияющие высоты» А. Зиновьева). Столкновения были там полны шуток, хохм, словесных и на уровне жестов. Помнится, такая двойная жизнь (с одной стороны, центральный философский журнал, почти идеологический, с другой — московская низовая культура, алкаши, менты, полууголовники) даже бодрила, создавала чувство раскрепощенности.

Разумеется, были и другие защитные механизмы, сохранявшие психику. Надо при этом сказать, что именно потому, что редакция в основном состояла из людей духовно свободных, журнал казался, да и был одним из весьма малого количества оазисов, где, как говорили приходившие снаружи люди, можно было дышать. Это нам было душно, это мы искали воздуха, но окружающие находили его, поскольку одна-две статьи на номер всегда поднимались над казенным уровнем (мы печатали таких, например, авторов, которые не могли публиковаться в других местах и которые сегодня широко известны не только у нас, но и за рубежом: Э.В. Ильенков, М.К. Мамардашвили и ряд других). По застойным временам это было совсем не мало. А первые (впервые за многие годы) публикации в нашем журнале Чаадаева, Щербатова, Ортеги-и-Гассета и впрямь становились заметными событиями.

Секрет выживания был секретом получения воздуха в безвоздушной атмосфере. Прежде всего, была внутренняя установка не принимать официозную бодягу всерьез. А потом — была игра в слова. Игра ведь она сродни свободе — сочинение слов и выражений, доводивших до абсурда привычные официальные клише. Причем делалось это не для создания высокой литературы, а просто для жизни. Клишированные выражения официоза, вроде «акулы пещерного антикоммунизма» или «инвалиды холодной войны», мы старались в передовых статьях вставить в такой контекст, чтобы любому читателю (внимательному, разумеется) стал понятен их запредельный абсурд. Своего рода бесконечное говорение на своеобразном варианте эзопова языка.

Как-то произошла такая история. Писали мы передовую статью. А в каждой такой статье полагалось сказать и показать, как наши идеологические противники клевещут на марксизм-ленинизм и советскую систему. И тогда пришла нам в голову замечательная мысль написать самим, что мы думаем об этой системе. И написавши обязательную фразу: «Наши идеологические противники пытаются оклеветать Советский Союз, заявляя, что…» — далее мы выложили все, что за долгие годы накопилось и накипело. Ссылок в передовых не требовалось, поэтому все сошло с рук. Но, думаю, что предложенный нами взгляд изнутри был много жестче и точнее, чем высокооплаченные игры советологов. Заметил шуточку только один философ (обойдемся без фамилии), который сказал: «Ну и где это вы такое вычитать могли! Да им на Западе и не снилось так написать!»

А уж всяческие шарады, шутки, игра в «чепуху» на политические темы длились на протяжении рабочего дня.

Но, повторю, главным у журналистов, даже философских, была все же в свободное время игра в слова. И одним из «игроков» был сотрудник редакции А.Я. Шаров, чьи тексты тех далеких лет мы предлагаем сегодняшнему читателю. Это словарь эпитетов и шуточный ремейк чеховских рассказов. Зачем это сегодня? Во-первых, это было смешно, смешно и сейчас. Во-вторых, это своего рода исторический документ, рассказывающий о способах духовного выживания в тех условиях, которые были направлены против духа, о том противоядии, которым мы пользовались. А в-третьих, пособие для будущих наших потомков, если они, не дай бог, попадут в аналогичную ситуацию.

Меня всегда интересовало, каков на самом деле механизм возникновения фольклора, как появляются сказки, шутки, пословицы. Написано об этом много от Проппа до структуралистов. Но одно дело — читать о таком возникновении, другое дело — наблюдать изо дня в день, как фольклор этот возникает. И, разумеется, коллективного творчества в таком деле нет, коллектив принимает или не принимает сочиненное кем-то, коллектив создает атмосферу некоего свободомыслия. Именно тем, кто задавал уровень нашим шуткам, меланхолически замечавшим время от времени, когда шел уж совсем дикий официоз, что пора переделать знаменитую формулу Протагора, которая-де ныне должна звучать так: «Советский человек есть мера всех вещей», — стал Толя Шаров. На идеологические заклинания и цитаты из классиков он также вполголоса важно произносил, перефразируя известный лозунг: «Без царя в голове, а правительство рабочее». Шуток такого рода могу привести множество, они, к сожалению, не все запомнились, но они как раз и были тем впускаемым в душную комнату кислородом, который позволял дышать.

 

У нас и у них. Словарь-пособие для пишущих передовые, юбилейные, предсъездовские, послесъездовские и прочие статьи

Анатолий Шаров

  у нас у них
Авантюра у нас нет грязная, агрессивная, военная, вьетнамская
Ажиотаж. См. также Возня, Шумиха у нас нет нездоровый, искусственный
Атаки. См. также Нападки у нас нет ожесточенные, непрерывные, яростные
Борьба упорная, настойчивая, мужественная, героическая конкурентная, ожесточенная
Взаимопонимание Полное у них нет
Взгляд Трезвый у них нет
Влияние благотворное, огромное тлетворное
Возня. См. также Шумиха у нас нет грязная, подозрительная, недостойная, провокационная
Вой. См. также Вопли у нас нет истошный, злобный
Вопли. См. также Вой у нас нет истошные, дикие
Вопрос коренной, животрепещущий, главный провокационный
Вояж у нас нет провокационный, очередной, предвыборный
Вымысел у нас нет чудовищный, грязный, досужий, убогий
Гнев справедливый, всенародный бессильный
Гордость законная у них нет
Горизонты необъятные, широкие, новые у них нет
Действия решительные, успешные подрывные, провокационные, незаконные, неприглядные, наглые, циничные и т.д.
Дела. См. также Свершения славные, величественные, кровное (дело) бесславные, черные, грязные, темные (делишки)
Демонстрация наглядная, внушительная, яркая у них нет
Завеса у нас нет пропагандистская
Завоевания исторические, великие у них нет
Злоба у нас нет бессильная
Значение всемирно-историческое, огромное у них нет
Игра у нас нет недостойная, грязная, закулисная, двойная
Идеализм у нас нет махровый, утонченный
Идеи бессмертные, ленинские бредовые, обветшалые, ложные, порочные
Идейка у нас нет тощая, низкопробная
Идеология жизнеутверждающая, научная враждебная, растленная, глубоко чуждая народу
Инсинуация у нас нет грязная, подлая
Итоги величественные мрачные, печальные
Клевета у нас нет черная, подлая, чудовищная, бессовестная, злонамеренная, грязная
Конец у нас нет бесславный, неизбежный, закономерный
Крах. См. также Провал, Поражение у нас нет сокрушительный, полный, неизбежный, окончательный
Курс испытанный, верный, ленинский авантюристический, антинародный, ошибочный
Ложь. См. также Вымысел, Клевета у нас нет низкопробная, убогая, наглая, беспардонная
Машина у нас нет пропагандистская, м. голосования
Мнение единодушное предвзятое
Молодчики у нас нет фашиствующие
Мораль коммунистическая, гуманистическая прогнившая, растленная, грязная, частнособственническая, ханжеская, лицемерная
Нажим у нас нет грубый
Нападки у нас нет злобные, враждебные
Народ Свободолюбивый, миролюбивый, трудолюбивый, талантливый, советский, весь у них нет
Наследники законные у них нет
Наступление генеральное, стратегическое см. Поражение
Ненависть священная лютая, звериная, зоологическая
Образец классический, лучший, немеркнущий у них нет
Обсуждение всенародное, плодотворное, полезное у них нет
Опыт исторический, богатейший, практический, жизненный печальный
Основа надежная, прочная, солидная шаткая
Отпор должный, гневный, дружный, достойный, единодушный, нарастающий у них нет
Отрава у нас нет идеологическая
Отребье. См. также Охвостье у нас нет фашистское
Отчет. См. также Расчет трезвый у них нет
Охвостье. См. также Отребье у нас нет эмигрантское
Памятник вечный у них нет
Пачкотня у нас нет грязная
Перспективы грандиозные у них нет
Планы величественные, грандиозные несбыточные, обреченные на провал, п. Пентагона
Победа всемирно-историческая, блистательная, полная и окончательная Пиррова
Подвиг беспримерный, немеркнущий, героический у них нет
Подготовка активная лихорадочная
Подъем. См. также Рост крутой, всенародный, политический и трудовой, решительный, закономерный, быстрый, всемерный, невиданный, новый у них нет
Поиск творческий, настойчивый, постоянный у них нет
Политика научно обоснованная, мудрая, миролюбивая, внутренняя и внешняя авантюристическая, антинародная, лицемерная, двурушническая, реакционная
Попытка плодотворная неудавшаяся, тщетная, с негодными средствами
Поражение. См. также Крах временное полное и окончательное, неизбежное
Поступь. См. также Шаги твердая, уверенная, могучая, п. пятилетки у них нет
Потуги. См. также Происки у нас нет тщетные, жалкие, бесплодные, бессильные
Почва твердая, благодатная зыбкая, скользкая
Практика социалистического и коммунистического строительства, повседневная порочная
Преданность беззаветная собачья
Предначертания исторические, гениальные у них нет
Пресса у нас нет желтая, продажная, бульварная
Прибыли или барыши у нас нет баснословные
Принципы проверенные жизнью, твердые, незыблемые, ленинские у них нет
Провал. См. также Крах у нас нет полный, позорный, окончательный, неизбежный
Происки. См. также Потуги у нас нет злобные, реакционные, враждебные, грязные
Просчет у нас нет неизбежный
Протест гневный необоснованный
Психоз. См. также Угар у нас нет массовый, милитаристский, военный
Развитие дальнейшее, последовательное, полное катастрофическое, медленное, уродливое, однобокое
Расчет трезвый, верный, дальновидный, хозяйственный см. Просчет
Реакция у нас нет махровая, черная, оголтелая, по всей линии
Резервы неиспользованные, неисчерпаемые, могучие, неисчислимые у них нет
Результат см. Итоги плачевный, ничтожный
Родник неиссякаемый, живой, живительный у них нет
Роль возрастающая, историческая, гигантская, заметная, крупная зловещая, ничтожная, незаметная
Рост непрерывный, быстрый, неуклонный, крутой р. преступности
Свет немеркнущий у них нет
Свершения. См. также Дела, Победа исторические у них нет
Свистопляска. См. также Шабаш у нас нет реваншистская, дикая
Связь тесная преступная
Слава боевая, трудовая, неувядаемая недобрая, печальная, скандальная
Соки живительные последние (которые они высасывают)
Стряпня. См. также Пачкотня у нас нет неуклюжая, низкопробная, грязная
Труд созидательный, вдохновенный, упорный, героический подневольный, тяжкий, рабский, каторжный, изнурительный, унизительный, низкооплачиваемый
Трудности временные, отдельные, т. роста, некоторые, известные постоянные, непреодолимые, огромные, неразрешимые
Угар. См. также Психоз у нас нет шовинистический, реваншистский, националистический, милитаристский, военный
Удовлетворение глубокое, полное, моральное у них нет
Усилия титанические, дружные, героические тщетные, все. см. также Потуги
Утверждения см. Принципы необоснованные, лживые, наглые, клеветнические
Фальшивка у нас нет гнусная, низкопробная, убогая
Чутье классовое у них нет
Шабаш. См. также Свистопляска у нас нет реваншистский, антикоммунистический
Шаги семимильные, гигантские, саженьи, ш. пятилетки неверные, неуверенные, робкие
Шумиха. См. также Ажиотаж, Возня у нас нет пропагандистская, провокационная, подозрительная
Энергия творческая, невиданная, растущая, удвоенная, утроенная у них нет
Энтузиазм трудовой, огромный, невиданный былой

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Хамелеон (почти по Чехову)

Анатолий Шаров

Через Старую площадь идет главный редактор Очумелов в новой дубленке и с кипой условных принятых за основу статей. За ним шагает ответственный секретарь Туркин с портфелем, доверху наполненным стенограммами редколлегий. Кругом тишина… На площади ни души… Закрытые двери подъездов ЦК и МГК глядят на свет Божий уныло, как сытые пасти; около них нет даже милиции.

— Опять зарубил, окаянный! — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, помогите! Нынче не велено рубить все статьи подряд! Держите статью Аллена! А-а-а-а!

Слышен визг цековских работников. Очумелов глядит в сторону и видит: из подъезда отдела науки и учебных заведений, прыгая на одной ноге и оглядываясь, бежит человек. Слышен повторный визг и крик: «Не пропущать статью!» Из окон ЦК высовываются сонные физиономии, и скоро около подъезда отдела науки и учебных заведений, словно из-под земли выросши, собирается толпа ответственных работников.

— Никак беспорядок, Семен Петрович! — говорит ответственный секретарь.

Очумелов делает полуоборот направо и шагает к сборищу. Около самого подъезда, видит он, стоит человек в расстегнутом пиджаке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе какую-то статью. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, Гришка!» Да и сама рука имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает консультанта отдела эстетики Кантора. Он стоит в центре толпы, растопырив ноги и дрожа всем телом, как борзой щенок. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

— По какому случаю тут? — спрашивает его Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем статью?.. Кто кричал?

— Иду я, Семен Петрович, никого не трогаю… — начинает Кантор, кашляя в кулак, — насчет статьи Аллена к Николаю Варфоломеичу. И вдруг этот подлый ни с того ни с сяго за руку… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая… Пущай мне заплатят, потому я после этой статьи, может, еще год пальцем не пошевельну. Этого, Семен Петрович, и в постановлениях съезда нет, чтобы от всякого Гришки терпеть… Ежели каждый будет рубить мои статьи, то лучше и не жить на свете.

— Гм!… Хорошо… — говорит Петров строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья статья, говоришь? Я этого так не оставлю! Я покажу ему, как хорошие статьи рубить! Пора обратить внимание на подобных товарищей, не желающих подчиняться историческим решениям! Туркин, — обращается главный редактор к ответственному секретарю, — узнай точнее, кто автор статьи! Кто этот Аллен, спрашиваю?

— Это, кажись, из «новых философов», — говорит кто-то из Отдела пропаганды. — Они намедни на эту тему, почитай, цельный сборник выпустили.

— Из «новых философов»? Гм!.. Достань-ка, Туркин, стенограмму обсуждений… Ужас, как жарко! Должно полагать, перед внеочередным пленумом… Одного только я не понимаю: как ты мог ее пропустить? — обращается Очумелов к Кантору. — Нешто она дотягивает до нашего уровня? Статья маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, сам переделал ее на свой манер, а потом пришла в твою голову идея, чтобы дать на редколлегию. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей.

— Он, Семен Петрович, статьей мне в харю для смеха, а я, не будь дурак, статью и зарубил… Вздорный человек Кантор, Семен Петрович!

— Врешь, Гришка! Не видал статьи, стало быть, зачем врать? Главный редактор умный человек и понимает, ежели кто врет, а кто по совести, как перед Леонидом Ильичом. А ежели я вру, то пущай меня новая Конституция рассудит… Там прямо сказано… Нынче все равны… У меня у самого бабка с Ильичом разговаривала, ежели хотите знать…

— Не рассуждать!

— Нет, этот не «новый философ»… — глубокомысленно замечает кто-то из Международного отдела. — У «новых философов» таких статей нет. У них все больше про «онтологию власти», про разные там репрессалии…

— Вы это верно знаете?

— Верно, Семен Петрович.

— Я и сам знаю… «Новые философы» — авторы солидные, породистые, а этот Аллен — черт знает что! Ни вида, ни концепции… Подлость одна только. И этакого автора поддерживать!? Где же, Кантор, у вас ум? Да попадись этакая статейка в «Коммунист» или в «Политсамообразование», то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы ни на какие постановления, а моментально — не дыши!

— А может быть, это французский марксист… — думает вслух ответственный секретарь. — В нашей картотеке данных на него нет. Намедни в «Философских науках» похожую статью видел.

— Вестимо, марксист! — говорит голос из Отдела пропаганды.

— Гм!.. Возьми-ка, брат Туркин, стенограмму обратно. Что-то ветром подуло… Знобит. Ты отнесешь статью в Отдел культуры и спросишь там. Скажешь, что статья пришла, мол, самотеком. И скажи, что мы ее еще раз посмотрим, повнимательнее. Она, может быть, ценная, а ежели каждый инструктор ЦК вроде Гришки будет нам в нос тыкать, то долго ли испортить? Статья — нежное создание… А ты, Кантор, опусти руку, нечего ее выставлять, сам виноват!..

— А вот как раз идет Пысин из сектора печати, его спросим. Эй, Марат Абдурахманович, поди-ка, милый, сюда! Погляди-ка на статью. Марксистская?

— Выдумали! Этаких у них отродясь не бывало!

— И спрашивать тут долго нечего! Я должен прямо сказать: она антимарксистская! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что антимарксистская, стало быть и антимарксистская… Зарубить статью, вот и все.

— Это не марксистская… — продолжает Пысин. — Это одного прогрессивного деятеля, члена общества «Франция — СССР», что намеднись в Москву приехал. Марксисты не охочи до этих проблем, а этот деятель охоч.

— Да разве они приехали? Мосье Аллен? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, Господи! А я и не знал. Погостить приехали?

— В гости, по приглашению Союза обществ дружбы с зарубежными странами.

— Ишь ты, Господи… Соскучились по реальному социализму… А я ведь и не знал! Так это ихняя статейка? Очень рад… Возьми ее, Туркин. Статеечка ничего себе… Живая такая… Гришку смутила… Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь, Кантор? Сердишься, шельма… Цуцык этакий…

Туркин забирает статью и кладет в портфель. Толпа хохочет над Кантором.

— Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в дубленку, продолжает свой путь по Старой площади.

Комментарии