«Славянофильский историк»

«Держатели земли русской» и «воля всей земли», как совместить едва сочетаемые идеи? Экскурс в историю века девятнадцатого.

Карта памяти 11.03.2013 // 657
© Ross Pollack

Иван Дмитриевич Беляев принадлежит к русским историкам XIX века «второго плана»: не будучи окончательно забыт (о чем свидетельствуют переиздания его трудов), он в то же время редко привлекает специальный исследовательский интерес, чему есть объективные причины. Это и нелюбовь к концептуальным схемам, пристрастие к конкретному, преимущественно актовому материалу, что вызывает уважение и ценится с профессиональной точки зрения, но, соответственно, закономерно ведет к угасанию интереса по мере введения новых источников; и некоторая «вялость» стиля, а нечастые патетические моменты редко находят выражение, помимо казенного. Тем не менее, работы Беляева представляют интерес не только историографический, ведь он был одним из немногих профессиональных историков, придерживавшихся близких к славянофильским взглядов, стремясь насытить историософские рассуждения конкретным историческим содержанием (и тем самым, быть может, до некоторой степени непроизвольно, корректируя их). Его биограф С.А. Гадзяцкий оставил в 1890-е годы следующую характеристику: «Эти взгляды Ивана Дмитриевича примыкают к славянофильскому учению об обществе и государственной власти, выставленному… впервые М.П. Погодиным и философски обоснованному И.В. Киреевским, А.С. Хомяковым и позже Ю.Ф. Самариным и И.С. Аксаковым; в частности, Иван Дмитриевич является сторонником общинного быта. Одна разница только в трудах Ивана Дмитриевича и славянофилов: у тех намечен лишь общий план, брошено лишь несколько светлых мыслей, Иван Дмитриевич обосновывает их, из летописей, актов он выводит целый ряд документов в пользу их, подробно разрабатывает самые вопросы» [1].

Родившись в 1810 году в семье московского дьякона, он прошел нередкий для того времени путь одаренных людей: обучаясь в Московской духовной семинарии, он в 1829 году выходит из нее и поступает в Московский университет, на нравственно-политическое отделение (в будущем преобразованное в юридический факультет), которое и оканчивает в 1833 году в звании кандидата. Однако, несмотря на то что выпускается он четвертым по списку, его дальнейшая карьера идет достаточно тяжело: по окончании университета он определяется канцелярским чиновником в московскую контору Святейшего синода, в 1836 году заслужив повышение до протоколиста. От дальнейшей канцелярской рутины его спасает Михаил Петрович Погодин, учивший его в бытность Беляева студентом и обративший внимание на трудолюбивого и внимательного выходца из священнического сословия (в свою очередь, Беляев с любовью и признательностью отзывался о своем наставнике; впрочем, отношения их были не без шероховатостей, что, учитывая специфический нрав Михаила Петровича, скорее житейская норма). Благодаря Погодину Беляев поступает в Архив при Московском департаменте Правительствующего Сената, а затем в Сенатский архив старых дел. Здесь он получает возможность научных занятий, разбирая старые архивные дела и постепенно становясь знатоком приказного московского делопроизводства. Попутно Погодин, любивший извлекать все возможные выгоды и привлекать труд молодых, особенно когда воспользоваться им можно было без денежного обременения, поручает Беляеву описание своего древлехранилища и дает работу в «Москвитянине», где в 1842–1846 годах будут публиковаться преимущественно рецензии Беляева, а в 1844 году он издаст первое свое исследование — «Город Москва с его уездом».

С 1848 года Беляев становится секретарем Императорского московского общества истории и древностей российских (членом-соревнователем которого он был с 1842 года, а в 1846 году стал действительным членом). В этой должности ему пришлось много потрудиться над выпусками повременного издания Общества — «Временника…», в котором он публиковал результаты своих архивных разысканий. Секретарские обязанности приносили отнюдь не только радости: так, в письме к А.Н. Попову, человеку, весьма близкому к славянофильскому кругу, на тот момент уже успевшему переселиться в Петербург, Беляев признавался: «Я еще не сетовал бы, что мне не помогают; но вот грустно, что встречаешь препятствия и неудовольствия даже в настоящее время, а впоследствии не оберешься вздоров и, может быть, порядочных неприятностей за все труды и хлопоты. Не знаю, как покончить свое трехлетие. Странно, я не искал секретарства и принял его только из уважения к Обществу; а на меня смотрят как на искавшего сей должности и придираются к безделкам» [2]. Впрочем, деловые качества и тихий профессионализм Беляева были оценены, и он избирался на должность секретаря три трехлетия подряд (до 1857 года). Работа в Обществе была важна для Беляева и с точки зрения расширения деловых контактов, сближения с университетской и близкой к университету средой — в частности, со славянофилами. Если первые работы Беляева отражают исключительное влияние на него Погодина, то в дальнейшем (с 1846–1847 годов) он обретает некоторую независимость от взглядов учителя [3].

Решающее событие в научной карьере Беляева приходится на 1852 год: он назначается исправляющим должность адъюнкта по кафедре истории русского законодательства, на место Н.В. Калачова и в дальнейшем пройдет все степени университетской карьеры, скончавшись в 1873 году в должности профессора по той же кафедре. Долго и хорошо знавший его Е.В. Барсов в кратком биографическом очерке счел нужным отметить: «Не без лишений учился он в духовных школах, где все давало чувствовать и разуметь, что корень ученья горек. Не без нужды почти двадцать лет готовился он к университетской кафедре» [4], а С.А. Гадзяцкий констатировал: «…Теперь он мог наконец отдаться всецело любимым своим занятиям, которым посвятил свою жизнь: правда, в то время как другие вступают на кафедру во цвете сил и здоровья, в период жизни, самый богатый свежими силами ума, когда способности достигают высшего развития, Иван Дмитриевич вступил уже пожилым человеком за сорок лет, проведшим лучшую пору жизни в пыльных архивах над старинными бумагами, человеком с вполне сложившимися и отчасти определившимися в предшествующих трудах взглядами» [5].

Однако, и столь поздно придя в университет, Беляев сумел отойти от исключительно архивной работы, чему, безусловно, способствовал и относительный расцвет славянофильских изданий во второй половине 1850-х — первой половине 1860-х годов, в которых он принимал деятельное участие [6]. Журнальное и научное оживление способствовало авторской активности Ивана Дмитриевича: с первого же номера «Русской беседы» в ней появляются его статьи — сначала вызвавшая горячую полемику о русской общине рецензия на статью Б.Н. Чичерина «Обзор исторического развития сельской общины в России» (опубликованную в «Русском вестнике»), а в 1859 году печатается наиболее известная работа историка — «Крестьяне на Руси» (в 1860 году вышедшая отдельным изданием), на долгое время остававшаяся основным исследованием по данной теме [7]. В дальнейшем он будет активно публиковаться на страницах аксаковского «Дня», будучи ценным (хотя и не особенно любимым [8]) сотрудником для Ивана Сергеевича, чье издание испытывало постоянный недостаток в сотрудниках [9].

Славянофильским кругом было инициировано и наиболее концептуальное исследование, созданное Беляевым, — «Судьбы земщины и выборного начала на Руси», опубликованное впервые лишь спустя тридцать два года после смерти историка [10]. Согласно предисловию, предпосланному первому изданию текста в 1905 году, «в 1864 г. великая княгиня Елена Павловна выразила желание Юрию Федоровичу Самарину, чтобы было написано исследование о начатках представительных учреждений в России» [11]. Самариным была составлена программа исследования, которая, после одобрения Великой княгиней, была передана для исполнения Ивану Дмитриевичу Беляеву, призванному составить текст по заранее одобренным принципам (сам же текст должен был, очевидно, выступать как «историческое обоснование» реформ в их славянофильской интерпретации). Программа, легшая в основание исследования, представляла собой сжатое изложение исторического развития начал «Земли» и «Государства», как они разрабатывались славянофилами с конца 1840-х годов [12]. Тем интереснее сравнить, в какой степени она претерпела изменение при обращении к конкретно-историческому материалу.

В согласии с изначальным тезисом К.С. Аксакова: «Русская земля есть наименее патриархальная, — наиболее семейная и наиболее общественная (именно общинная) земля» [13], Беляев полагает общинное начало основополагающим принципом устройства русской жизни [14], связывая, однако, его с городским строем: «…Городской общинный строй жизни у Русских Славян проник даже в семейство, так что славянское на Руси семейство было столько же родовым, кровным, сколько и общинным союзом, в котором все взрослые члены семейства имели свой голос в семейной думе и представителем которого был не отец, или родоначальник, а хозяин. Конечно, ежели отец семейства был жив и чувствовал себя в силах, то он же был и хозяином, представителем семейства; но как скоро отец умирал или отказывался от хозяйства по старости или нездоровью, то семейная дума выбирала в хозяева и представителя семейства способнейшего, хотя бы и не старшего по родству, как это и теперь делается в крестьянских семейства на Руси. Но и не в этом одном заметно сходство с общиною в славянской семье на Руси, а и в том, что семья, точно так же как и община, принимает в себя пришельцев, или приемышей, вовсе не родню, и дает им право членов семейства наравне с родными, и, смотря по способностям, выбирает их даже в хозяева или представители семейства» (СЗ, 27). Вместе с тем Беляев подчеркивает, что «при таком внутреннем, более или менее одинаковом устройстве общественной жизни на всех степенях общества, начиная от старшего города до семьи, Славяне на Руси в древности представляли несколько самостоятельных независимых миров, из коих каждый составлял отдельное племя или отрасль племен» (СЗ, 27). Этот аспект внутреннего многообразия отражает и интерес к «федералистской теории» Н.М. Костомарова (ко многому во взглядах которого с интересом и отчасти с сочувствием относился И.С. Аксаков в самом начале 1860-х годов), и собственный интерес Беляева к областным исследованиям, нашедший отражение в его «Рассказах из русской истории», три последних книги из четырех, которые он успел подготовить до своей кончины, посвящены исследованию отдельных русских земель [15].

В согласии с программой Беляев особенно подробно излагает общественное устройство Новгорода (правда, уже в противоречии с программой, практически оставляя без внимания Псков), отмечая: «Новгородский мир… состоял из союза мелких и крупных общин, образовавшихся частью при начале поселения Славян в тамошнем краю и частью путем колонизации в последующее время. В Новгороде каждый конец и каждая улица, и каждый погост в уезде составляли отдельную самостоятельно организованную общину, и притом общину, устроенную не административным путем или распоряжением со стороны, а образовавшуюся бытовым порядком, свободно исторически из самой жизни народа. В общину мог вступать каждый, кто хотел и кого община соглашалась принять, здесь не спрашивалось ни одинаковости происхождения, ни одинаковости занятий, ни равенства средств. А посему в Новгородских общинах еще в древности жили рядом большие и меньшие люди, богатые и сильные, бедные и слабые; и в городских общинах, как старших и представляющих более средств к развитию, мало-помалу образовались три класса жителей: бояре, т.е. большие люди, купцы, т.е. люди, имеющие средства постоянно заниматься торговлею, и меньшие, или черные, люди, или простолюдины. Каждый из сих классов жил рядом друг с другом, и составляли одну общину, и как члены общины пользовались одинаковыми правами. Таким образом, в Новгороде каждая улица как отдельная община имела своих бояр, своих купцов и людинов; следовательно, имела средства жить самостоятельно, не подчиняясь другим улицам, и у каждой улицы был под руками свой материал из своих же членов образовать выборную власть из людей, имеющих силу и пользующихся уважением и доверием от своих сообщинников. Таковой порядок, таковое разделение сильных людей по общинам, с одной стороны, ставил их в самую тесную жизненную связь с общиною и тем усиливал их, а с другой стороны, долго не дозволял сильным людям всего города соединиться друг с другом в сплошную массу и давить массою меньших людей. А отсюда вытекало необходимое следствие, что мелкие общины — улицы, так крепко организованные, не подчинялись друг другу, а были равноправными членами общего союза, или города со своими выборными органами, уличанскими властями. Конечно, одна улица могла быть сильнее другой, как это и бывало в Новгороде, но и сильная улица одна была слаба против союза многих улиц; а посему в Новгороде в продолжение всей истории не образовалось улицы, господствующей над другими улицами» (СЗ, 39–40).

Следуя программе Самарина, Беляев подчеркивает принципиальное единство оснований общественного устройства Новгорода и прочих русских княжеств: «Во всех владениях Руси постоянно были две власти и два разряда правительственных органов: власть князя и власть веча, правители, назначаемые князем, и правители, избираемые земщиною… …Представители земщины во всех владениях Русской земли, подобно как в Новгороде, стояли рядом со служителями княжеской власти, и сии последние только при посредстве первых могли действовать на общество. Вся разница между Новгородом и прочими владениями Руси состояла в том, что в Новгороде земская выборная власть и ее представители или органы были впереди; а в прочих владениях напереди княжеская власть, а не земская» (СЗ, 57–58).

В отличие от взглядов, сформулированных И.С. Аксаковым, для которого в целом допетровский период выступает временем полноценного развития земского начала (в чем он продолжает взгляды брата), Беляев находит конфликт между «княжей властью» и «земщиной» устойчивым, реализующимся либо как динамическое равновесие, либо как перевес одной из сторон, причем склоняющийся обычно на сторону власти князя, так как земщина в других русских землях, в отличие от Новгорода, лишалась наиболее сильных из своих элементов, переходивших на княжью службу: «Одно только было важное отличие всех владений Руси от Новгорода, что в Новгороде были выборные посадники и тысяцкие, в других же Русских владениях сии важные должности принадлежали дружинникам по назначению князя; и притом в большей части приднепровских и заднепровских владений на западе земские бояре мало-помалу перешли на службу к князьям, имея в виду господствовать над земщиною от княжего имени, и тем, конечно, ослабили земщину, лишивши ее такого важного класса, как богатые и сильные землевладельцы. А в других западных краях, как, например, в Галиче, земские бояре сделали и того хуже, соединились с княжими дружинниками и думали владеть и князем, и земщиною, и тем совершенно загубили Галицкую землю, передали ее иноземцам, из себя же при помощи иноземцев составили господствующее привилегированное сословие и с тем вместе утратили русскую национальность, никогда не знавшую и не терпевшую привилегированных сословий [выд. нами. — А.Т.]» (СЗ, 58). Если данный вывод вполне укладывается в славянофильский антиаристократизм и борьбу славянофилов 1860-х с дворянским конституционализмом, то расхождения в позиции Беляева со взглядами Ю.Ф. Самарина и И.С. Аксакова начинают нарастать с момента, когда первый переходит к оценке реформ Ивана Грозного. В тексте «Судеб земщины…» противоречие еще относительно незаметно, однако в речи 1867 года «Земские соборы на Руси» оно выходит на передний план. Значение и роль земских соборов, их отношение к предшествующему земскому устройству на Руси излагается Беляевым вполне в славянофильском духе: «В голосе… всей Русской земли не было нужды ни для князей, ни для местных земщин; не было общих дел для всей Русской земли, не было и общего центра, к которому бы тянулась вся Русская земля; не было нужды и в органе, которым бы она могла всецело высказаться и заявить свои нужды; следовательно, не было и надобности в общем земском соборе, а с тем вместе не было и земских соборов, и мы не имеем о них даже темных намеков в памятниках.

Но по мере того, как вырабатывался общий центр для всей Русской земли в Москве, как мало-помалу Русская земля так или иначе начала тянуть к Москве — сперва в церковном отношении, куда еще в первые годы XIV столетия была перенесена митрополия всей Русской земли, потом в отношении промышленном, когда начали стягиваться туда азиатская и европейская торговля и богатства всей Русской земли и когда, наконец, в политическом отношении великие князья Московские сделались первенствующими между русскими князьями и мало-помалу успели унизить и лишить владений своих соперников, являвшихся то там, то сям, потом освободили Русь от Монгольского ига и сделались князьями всей Руси; то с тем вместе начала постепенно выясняться потребность в общем органе для всей Русской земли, при помощи которого она могла бы заявлять свои нужды и желания перед образовавшейся верховною властью, и тем более, что местные органы — народные веча, как уже отслужившие свою службу Русской земле, мало-помалу замолкли и получили чистую отставку» (ЗС, 121–122) [16].

Однако, интерпретируя роль земских соборов, Беляев акцентирует самодержавие Иоанна, его борьбу с боярством, давая однозначно положительную оценку царствованию Иоанна. В «Судьбах земщины» он пишет: «Созванием Земского собора молодой царь уничтожил за один раз все старые исторические права бояр как держателей Русской земли; он перед земщиною, собранною в лице своих представителей выборных со всей России, дал обещание самому быть судиею и защитником всех, и тем самым отстранил бояр как необходимых советников государя, предоставив своей собственной воле приглашать их или удалять. Но бояре не думали еще отступаться от своих отживших исторических прав; вследствие чего все остальное царствование Иоанна IV прошло в преследовании боярских притязаний на старинные права. Это преследование было ужасно; Иоанн IV не останавливался ни перед чем, чтобы утвердить самодержавие и окончательно обратить бояр в слуг государевых, и, опираясь на Земские соборы, собираемые им несколько раз, достиг своей цели» (СЗ, 72). В речи 1867 года Беляев еще яснее выражает свое понимание самодержавия, отмечая, что «[земский] собор был найденной формой непосредственных отношений царя к русской земле. Хотя царь Иван Васильевич венчался царским венцом еще за год до созвания первого земского собора, но он, подобно своим предкам, продолжал еще быть, в сущности, только великим князем всей Руси, царем же в собственном смысле, какой выработался русской жизнью, он сделался только с созванья земского собора, только земской собор дал ему истинную царскую власть, только собор разрушил тот заколдованный круг дружинного совета и потом боярской думы, которыми Московский государь отделялся от народа, только с созванья первого земского собора бояре, дружинники и боярская дума утратили свое прежнее значение необходимой среды, отделяющей государя от народа, только после первого собора государь получил окончательное непререкаемое право приближать к себе или удалять от себя тех или других бояр. …Первый земский собор в Москве дал царю необходимую опору для развития своей власти, такую опору, на которой царская власть могла держаться твердо — без опасения от каких-либо притязаний; ибо после собора за нее уже явно стояла воля всей русской земли, заявившая себя на соборе на стороне царской власти. После первого собора предания старого московского строя потеряли значение неотразимой и неотложной необходимости; на первом земском соборе Москва ясно увидала, что она уже выросла из Москвы до всей русской земли и что, следовательно, собственно московский строй уже для ней узок, и она должна принять строй всей русской земли с царем всея Руси, и не прежним великим князем Московским и всея Руси. Таким образом, первый земский собор имел значение полного утверждения самодержавной власти царя волею всей русской земли, собранной в 1548 году в Москву в лице своих выборных представителей» (ЗС,126–127).

Характерно здесь не то, что сказано, а то, что остается невыраженным: если сказанное вполне согласуется со славянофильским пониманием, то за рамками оказывается деспотизм Иоанна, вполне хрестоматийно осуждаемый И.С. Аксаковым, видевшим в «самодержавной инициативе» Грозного только начало или образец «той силы, которая в своем неудержимом стремлении привела Россию к катастрофе Петра и заглушила надолго постепенно деятельность Земской стихии. Но уже и при Иоанне, еще в малых размерах, она являет в себе все задатки своего будущего развития» [17]. Напротив, для Беляева времена Грозного выступают едва ли не в виде идеального или, во всяком случае, близкого к правильному положения «земского начала», высшее проявление которого, предсказуемым образом, он видит в соборе 1613 года. Начало же решительного наступления на землю он видит в правлении Алексея Михайловича, отмечая, что «начиная с Уложения 1648 года законодательство, в продолжение двухсот лет постоянно заботившееся о разъединении земщины и разделении сословных интересов», лишь теперь, т.е. в 1860-е годы, возвращается на истинный путь.

В этих смысловых оттенках, которые ни одна из сторон не имела желания особенно акцентировать, проявляется разница антиаристократизма славянофильского, с одной стороны, и того, чьим выразителем в данном случае оказывается Беляев, который по существу куда ближе в данном случае ко взглядам М.П. Погодина — идее демократического царства, где равенство обретается в равном бесправии перед монархом. Впрочем, маловероятно, чтобы представленный текст не удовлетворил Самарина по этим основаниям: с одной стороны, он был представлен слишком поздно, когда реформаторское оживление в отношении земств сменилось после каракозовского выстрела неопределенным «консерватизмом». С другой — историческая конкретизация, осуществленная Беляевым, произошла в ущерб концептуальной отчетливости в первую очередь столь ценимого славянофилами противопоставления земского и государственного начал: в эмпирическом материале Беляева они упорно срастались в слабо дифференцированную массу, лишь время от времени сопровождаемую программными уточнениями, не находящими опоры в тексте, до некоторой степени подтверждая злой отзыв Б.Н. Чичерина, писавшего в мемуарах о Беляеве как об архивном труженике, «который всю свою жизнь рылся в древних грамотах, но был совершенно лишен способности их понимать» [18].

Сам Беляев оставался близок к славянофильскому кругу вплоть до своей кончины, а после его смерти именно А.И. Кошелев, в свое время издававший и редактировавший «Русскую беседу», в которой публиковался Беляев, взял на себя не только материальные издержки по подготовке и опубликованию текста «Лекций по истории русского законодательства», но и уговорил «наследников собрать все собственноручные тетради лекций покойного» и приискал ученика Беляева, С. Петровского, согласившегося выполнить работу по редактированию издания [19]. Беловая рукопись «Судеб земщины…» с правкой И.Д. Беляева осталась в архиве Ю.Ф. Самарина, уже после кончины которого, в связи с общественным оживлением начала века, вызвавшим новый всплеск интереса к началам представительства в русской истории и их славянофильской трактовке, была предоставлена для опубликования Д.Ф. Самариным. В этом бережном отношении к наследию ученого также проявляется характерная черта славянофильства — не только теоретический интерес к прошлому, но и умение сохранять память о собственном прошлом, сбережение традиций в самом непосредственном, бытовом смысле.

 

Примечания

1. Цит. по: Кривошеев Ю.В. Русский историк Иван Дмитриевич Беляев // Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб.: Наука, 2004. С. 9.
2. Из писем Ивана Дмитриевича Беляева к А.Н. Попову // Русский Архив. 1886. Т. LXI. Вып. 10. С. 241, письмо от 11 ноября 1849 г.
3. Каплин А.Д. Предисловие // Беляев И.Д. Лекции по истории русского законодательства. М.: Институт русской цивилизации, 2011. С. 10.
4. Барсов Е.В. Иван Дмитриевич Беляев // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете [ЧОИДР]. 1882. Кн. I. Раздел IV: Смесь. С. 14.
5. Цит. по: Кривошеев Ю.В. Указ. соч. С. 9.
6. Так, в частности, при его участии организовывалась газета К.С. Аксакова «Молва», для которой он рекомендовал в редакторы своего студента С.В. Шпилевского [см. письмо И.Д. Беляева А.Н. Попову от 29 января 1857 г.: Из писем Ивана Дмитриевича Беляева… С. 257–258; Пирожкова Т.Ф. А.И. Кошелев — «главный распорядитель» «Русской беседы» // «Русская беседа»: история славянофильского журнала. Исследования. Материалы. Постатейная роспись / Под ред. Б.Ф. Егорова, А.М. Пентковского и О.Л. Фетисенко. СПб.: Пушкинский дом, 2011. С. 34].
7. Кривошеев Ю.В. Указ. соч. С. 11.
8. См.: Фетисенко О.Л. Тертий Филиппов — первый редактор «Русской беседы» // «Русская беседа»… С. 115.
9. Основные публикации И.Д. Беляева в «Дне» указаны в статье: Каплин А.Д. Указ. соч. С. 23, прим. 2.
10. Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. Издание Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете. М.: Типография общества распространения полезных книг, арендуемая В.И. Вороновым, 1905. Исправим попутно ошибку, допущенную А.Д. Каплиным в биографическом очерке, предпосланном последнему переизданию «Лекций по истории русского законодательства»: в отличие от высказанного им мнения, «Земские соборы на Руси. (Речь, читанная 12 января 1867 года на торжественном акте [Московского университета]» хотя и является работой, связанной с исследованиями Беляева о земщине, однако содержательно представляет собой самостоятельный текст, а отнюдь не фрагмент «Судеб земщины…», как отчего-то полагает биограф [Каплин А.Д. Указ. соч. С. 24].
11. Беляев И.Д. Земский строй на Руси. СПб.: Наука, 2004. С. 21. В дальнейшем ссылки на данное издание даются в тексте со следующими сокращениями: (1) ЗС — Земские соборы на Руси, 1867; (2) СЗ — Судьбы земщины и выборного начала на Руси, 1866.
12. См. подробнее: Цимбаев Н.И. Славянофильство. Из истории русской общественно-политической мысли XIX века // Цимбаев Н.И. Историософия на развалинах империи. М.: Издательский дом Международного университета в Москве, 2007; Тесля А.А. Концепция общества, народа и государства И.С. Аксакова. Первая половина 1860-х годов // Полития. 2013. № 1.
13. Полное собрание сочинений Константина Сергеевича Аксакова. Т. I: Сочинения исторические / Под ред. И.С. Аксакова. М., 1889. С. 123.
14. Активная полемика со сторонниками теории родового быта началась у И.Д. Беляева еще с опубликования в 1851 году в «Москвитянине» рецензии на I том «Истории…» С.М. Соловьева [см.: Каплин А.Д. Указ. соч. С. 14].
15. Беляев И.Д. (1) Рассказы из русской истории. Кн. 2. История Новгорода Великого от древнейших времен до падения. М.: Университетская типография, 1864; (2) Рассказы из русской истории. Кн. 3. История г. Пскова и Псковской земли. М.: Университетская типография, 1867; (3) Рассказы из русской истории. Кн. 4. Ч. І. История Полоцка или Северо-Западной Руси от древнейших времен до Люблинской унии. М.: Университетская типография, 1872.
16. Ср.: Тесля А.А. Запрещенная 6-я статья И.С. Аксакова из цикла «О взаимном отношении народа, общества и государства» // Социологическое обозрение. Т. 11. № 2. 2012. С. 56–57.
17. Тесля А.А. Запрещенная 6-я статья… С. 61.
18. Чичерин Б.Н. Воспоминания. В 2-х т. Т. I: Москва сороковых годов. Путешествие за границу / Предисл., прим. С.В. Бахрушина. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2010. С. 338. Там же Чичерин излагает, если только мы не ошибаемся, свою версию истории «Судеб земщины…», впрочем, маловероятную (по крайней мере, в столь резкой формулировке) и явно пересказанную с чужих слов, ошибаясь, например, по поводу основного содержания работы И.Д. Беляева, в которой вопрос об общине имеет второстепенное значение: «Несколько лет спустя [после полемики Беляева с Чичериным о сельской общине] великая княгиня Елена Павловна, которая об этом вопросе имела смутные понятия, но желала содействовать его разрешению, спросила у Ю.Ф. Самарина, кому бы можно заказать статью об общине, с тем чтобы ее перевести и издать на иностранном языке. Самарин тотчас указал на Беляева и взялся устроить это дело. Статья была написана, но, просматривая ее для перевода, заказчик убедился, что необходимы справки. Он обратился за ними к автору, и тут-то оказалось, что фактическое основание совершенно отсутствовало и что написанное было чистым плодом фантазии трудолюбивого ученого. Деньги были уплачены, но статья никогда не увидела света». Мотивом отнести историю, рассказанную Чичериным, к «Судьбам земщины…» служит и то обстоятельство, что после полемики с Чичериным Беляев специально, насколько нам известно, к истории русской общины не обращался.
19. Беляев И.Д. История русского законодательства. СПб.: Лань, 1999. С. 21.

Комментарии