Октябрь 1993 года: Расстрел парламента и стратегии российской интеллигенции

Что менялось быстрее в первой половине 1990-х годов: самосознание интеллигенции или ее публичный образ? Острота событий 1993 года не позволяет этому вопросу уйти из поля нашего зрения.

Дебаты01.04.2013 // 758
© ИТАР-ТАСС

Тезисы к выступлению на круглом столе «1993 год и кризис советской демократической интеллигенции», организованном редакцией журнала «Гефтер» в рамках конференции «Пути России – 2013» (22 марта 2013 года).

Распад советской политической системы и исчезновение Советского Союза в 1991 году не стали концом советского общества, серьезную часть которого составляла советская интеллигенция. К началу 90-х интеллигенция продолжала играть важную, хотя и не всегда адекватную роль в системе позднесоветского материального и нематериального производства.

В основе этой роли лежал, с одной стороны, большой пласт размышлений и дискуссий о судьбе русской интеллигенции, которые велись в русской литературе и публицистике с середины XIX века и продолжали вестись в разных формах весь XX век, а с другой стороны, те изменения в социально-экономической сфере и в сфере производства, которые в развитых странах имели характер перехода к постиндустриальному обществу и которые весьма специфическим образом отражались на СССР.

Представления об особой миссии интеллектуалов, об их избранности, о стоящей перед ними задаче спасать собой и своими трудами Россию органично вписались в общественную ситуацию конца 80-х годов. Рубеж 80–90-х годов стал самой высокой планкой для советской интеллигенции, которая активно участвовала в процессах общественно-политических преобразований, в формировании органов власти, в работе политических и общественных организаций.

Несколько лет вплоть до 1993 года именно интеллигенция принимала активное участие в судьбе России, пытаясь оправдать возложенную на нее историческую миссию по спасению страны.

В период революционной трансформации советского режима в режим начального развития капитализма советской интеллигенции пришлось переосмыслить либо совсем отказаться от многих идей, иллюзий и даже реальностей советского времени, пройдя нелегкий путь от потенциальных вершителей судеб страны до сервисного интеллектуального класса, обслуживающего интересы господствующих групп. Этот путь в целом можно назвать кризисом советской интеллигенции. В результате этого кризиса начала формироваться интеллигенция российская.

Таким образом, кризис советской интеллигенции был обусловлен тремя важными характеристиками этой социальной группы.

Во-первых, это личная нереализованность и осознание собственной неэффективности в сложившейся социально-экономической модели. Скорее всего, можно говорить и о перепроизводстве интеллигенции, и о несоответствии уровня подготовки интеллектуалов тем задачам, которые им приходилось в реальности решать.

Во-вторых, своеобразное мессианство, осознание своей избранности. Советская интеллигенция, выросшая и воспитанная на почти что мессианских русско-интеллигентских амбициях, особенно остро ощущала собственную нереализованность, отсутствие результативности в конкретной профессии в позднесоветское время.

В-третьих, политическая беспомощность, собственная организационная неэффективность и даже прямое пренебрежение необходимостью такой организации. Вера в истинность собственной позиции, обосновываемой вневременными моральными ценностями, делала советскую интеллигенцию неуязвимой для критики и абсолютно неприспособленной к конкуренции и взаимодействию.

Данные черты вкупе с особенностями позднесоветской организации политического пространства, отсутствием свободной конкурентной политико-партийной системы оказали огромное влияние на стратегии политического поведения большинства представителей этого общественного слоя. Эти стратегии во второй половине 80-х годов были связаны не столько с созданием новых форм взаимодействия и самоорганизации в политической сфере, сколько с использованием уже готовых институтов под лозунгом «возвращения» к истинному смыслу социализма и народовластия. Таким политическим институтом были Советы народных депутатов.

Система Советов, к середине 80-х годов казавшаяся полностью формальной, громоздкой и неуправляемой, в результате выборов конца 80-х начала наполняться живыми и инициативными людьми.

Советская система (система Советов в регионах, городах и районах) после 1988 года переживала невиданный ранее приток свежих и инициативных сил, надеющихся что-то сделать и изменить в своей стране и в своем населенном пункте. При этом сама система Советов, долгие годы хранившаяся в формальном и заорганизованном виде, наполняясь новым содержанием, неожиданно стала оживать и медленно видоизменяться, рождая претензии на реальное народное представительство. На переднем крае этого представительства была как раз советская интеллигенция.

Стоит отметить, что Верховный Совет лишь частично представлял интересы этой живой и разнородной системы, а в условиях нарастающего конфликта с Президентом РФ вообще перестал восприниматься как такой представитель.

В результате огромная масса советской интеллигенции (и не только интеллигенции), кинувшаяся самоорганизовываться, увидевшая в Советах готовую форму для этой самоорганизации, на ходу учившаяся эту форму использовать, оказалась совершенно не в фокусе разразившегося конфликта. Она не понимала, не принимала и ждала хоть какого-то разрешения, чтобы продолжить свою активность в советских представительных органах, полагая, что этот политический институт, который был уже почти обжит и приспособлен, останется в живых и после конфликта, как бы последний ни закончился. Состояние борьбы между старым и новым, между «партхозноменклатурой» и «демократами» было свойственно всем Советам в России, это рождало своеобразную оптику, сквозь которую рассматривалась и борьба межу президентом и Верховным Советом. Советская интеллигенция, всматриваясь сквозь свои своеобразные интеллигентские очки в московские события, видела не совсем то, что происходило на самом деле, все еще надеясь на продолжение своей созидательной политической работы на благо России.

До 1993 года оставшаяся советская интеллигенция в большинстве своем идейно держалась русла либерализации, как в экономике, так и в политике, надеясь на быстрый позитивный эффект от принимаемых правительством мер. Дифференциация уже намечалась, но не была столь фатальной, какой она стала позже.

Точкой бифуркации в этом кризисном процессе стали октябрьские события 1993 года в Москве.

На основании изучения документальных материалов, описаний очевидцев, серии интервью с участниками октябрьских событий и собственных наблюдений автора можно выделить, по крайней мере, пять стратегий советской/российской интеллигенции в период октябрьского кризиса.

Первая стратегия: «Традиционное мессианство до конца».

Это, прежде всего, активные защитники Белого дома, которые считали, что действия Ельцина — государственный переворот, хунта, трагедия и позор России. Расстрел Белого дома — разрушение и уничтожение традиционных ценностей русской интеллигенции.

Вторая стратегия: «Новая миссия».

Полная и безоговорочная поддержка действий Ельцина, включая расстрел Белого дома. Акцентуация на сути Верховного Совета как негативного архаичного органа, задерживающего крайне необходимые для страны либеральные реформы, не дающего их проводить.

Третья стратегия: «Будь что будет».

Дезориентация, «все равно, кто кого победит», «нам-то какая разница?», «ну, довели ситуацию до стрельбы, это плохо, конечно, но ведь все хороши». Поиски ориентиров в морально-этических категориях.

Четвертая стратегия: «Что-то пошло не так».

Некоторое понимание, что происходит что-то чрезвычайное, важное, экстраординарное для истории страны. При этом «что-то» очень трудно определяется, вслух не произносится. Ельцин выглядит более «прогрессивным», чем Верховный Совет, а Верховный Совет, «родом из СССР», не слишком напоминает парламент.

Пятая стратегия: «Уход с политической арены».

Отказ от мессианских амбиций, атомизация и потеря интереса к происходящему, вызванные непониманием и отсутствием возможностей повлиять и что-то изменить.

Как видно из данного описания, автору не удалось выделить стратегии, направленные на переговоры и достижение компромисса противоборствующих сторон, за исключением некоторых усилий одиночных акторов, не приведших, к сожалению, к формированию сколько-нибудь устойчивых и влиятельных коалиций.

Основная масса интеллигенции, оказавшись внутри трех последних стратегий, не принимала непосредственного участия в октябрьских событиях. Расстрел парламента в Москве не привел к эскалации насилия в регионах и вообще к какой-то активизации политической борьбы. Напротив, московские события отрезвили многие горячие головы, еще больше усилив эффект дезориентации и распада интеллигенции, запустив процесс осознания новых реальностей. Интеллигентские очки были сняты или сбиты, и для советской интеллигенции это оказалось финальной частью кризиса. Суть этого финала заключалась в том, что советская система народного представительства к весне 1994 года была полностью свернута в России, как в центре, так и в регионах.

Таким образом, расстрел из танковых орудий Белого дома в Москве в концовке конфликта президента Ельцина и Верховного Совета в октябре 1993-го стал не столько символом победы демократического президента над консервативным советским парламентом, сколько символом расставания с советской системой вообще по всей стране. Причем почти во всех регионах без стрельбы и насилия у Советов просто отбирали полномочия и распускали.

По новой российской Конституции в стране вводилась модель представительства, близкая к буржуазному парламентаризму, которая при многих других отличиях была намного компактнее советской: в ней участвовало на несколько порядков меньше людей, чем в советской системе, причем основные потери были в регионах и на уровне местного самоуправления. Советская интеллигенция вместе с советской системой политического представительства потеряла и свою только что найденную политическую роль, отвечающую основным ее характеристикам.

Теперь миссия интеллигенции казалась вовсе невыполнимой, а без системы Советов нереализованность и политическая беспомощность интеллигенции казались уже фатальными для нее.

Набор возможных опций для интеллигенции в это время крайне сузился, по сути, превращая советскую интеллигенцию в противоречивый российский интеллектуальный класс, одновременно смиряющийся с ролью сервисной группы для власти номенклатуры и капитала и перманентно относительно безуспешно восстающий против этой роли.

Социальные роли «властителей дум» и «вечной фронды», свойственные советскому времени, начинают трансформироваться в прагматичные опции «экспертократии», «технократов», «эффективных менеджеров» и т.д. Этот процесс продолжается вплоть до начала десятых годов XXI века, когда на политическую сцену довольно неожиданно выходит «креативный класс» как один из последних (по времени) аватаров российской интеллигенции.

Комментарии

Самое читаемое за месяц
  • Андрей Десницкий