Еще раз о феврале 1968 года

Письмо Марине Глазовой.

Карта памяти21.02.2013 // 363
© Л .Бергольцев «Рождение истины»

Марина,

В Фейсбуке, в связи со смертью Наташи Садомской, появилась Ваша ссылка, в которой приводится отрывок из воспоминаний Вашего отца. Там описывается, как он познакомился с Наташей. Они шли по улице и разговаривали, и в разговоре, по словам Вашего отца, Наташа сказала ему: «Оказалось, что Красин и Якир “подписали”, как она сказала, Борьку за ее спиной». Объясняю читателям, что «Борька» — это муж Наташи Борис Шрагин, и речь идет о подписании «Письма Будапештскому Совещанию Компартий» в феврале 1968 года, известному еще как «Письмо Двенадцати».

Я должен Вас огорчить, но то, что рассказывает Ваш отец, неверно. Письмо это было написано мною в квартире Ларисы Богораз. Павел Литвинов, который был там, предложил мне поехать и собирать подписи. Заехали мы и к Боре Шрагину. После прочтения письма Наташа очень горячо говорила о том, как это опасно, понимаем ли мы, на какой риск мы идем. Боря сидел мрачный за столом и в разговоре участия не принимал. В разгар Наташиной речи он встал, взял ручку и подписал письмо. Насколько я помню, он так ничего и не сказал, и мы с Литвиновым, еще недолго поговорив с Наташей, уехали собирать следующие подписи.

Из моего рассказа видно, что Наташа не могла сказать Юре, что мы «“подписали”… Борьку за ее спиной», тем более, что разговор Вашего отца с Наташей происходил вскоре после появления «Письма Двенадцати». Поскольку мы были с Литвиновым, вы можете справиться у него, как все было на самом деле. Надеюсь, он все это помнит. Если бы этот отрывок из воспоминаний Вашего отца я увидел раньше, то я позвонил бы Наташе и попросил ее саму рассказать, как Боря подписал письмо.

Подробно о том, как появилось это письмо, рассказано в моих воспоминаниях «Поединок. Записки Антикоммуниста», изданных в прошлом году в Лондоне. Отрывок о том, как мы с Литвиновым собирали подписи, я выложу сегодня в Фейсбуке.

Виктор Красин

 

Как мы с Литвиновым собирали подписи под «Обращением к Будапештскому Совещанию Компартий»

Отрывок из моей книги «Поединок. Записки Антикоммуниста», опубликованной в прошлом году в Лондоне.

Я не только собирал подписи, но и написал несколько писем. Как-то я зашел к Ларисе. У нее обсуждалось уже кем-то написанное обращение к Будапештскому совещанию компартий, которое должно было состояться через несколько дней. Текст его мне показался слабым. Когда все улеглись спать, я написал свой текст. Утром все его прочли и решили принять его. Паша предложил поехать собирать подписи. Первым мы заехали к Костерину. Писарев, Костерин и генерал Григоренко были первыми, кто начал выступать в защиту крымских татар. У Костерина мы застали Зампиру Асанову. Она спросила, может ли она подписать это письмо от имени крымских татар. Возражений у нас, конечно, не было, и мы поехали дальше, увозя первые две подписи.

Затем мы заехали к Боре Шрагину. Его жена Наташа, прочитав письмо, начала говорить о том, как мы рискуем, за это письмо нас могут посадить. Боря сидел молча за столом. У него был мрачный вид, похоже, что он был в подпитии. Наташа еще продолжала говорить о том, как мы рискуем, как вдруг Боря встал, взял ручку, молча подписал письмо и снова уселся за стол. Мы поехали дальше.

Следующим был Левитин. Я познакомился с ним еще в 1949 году в камере на Лубянке. Он называл себя церковным писателем, после освобождения часто выступал против Московской патриархии, за что был отстранен от преподавания в школе, писал письма-протесты сам и подписывал все коллективные письма, не читая.

От Левитина мы поехали к Якиру. У него уже был генерал. Якир позвонил Глазову и попросил его приехать. Глазов сел на стул у балконной двери, прочитал письмо и задумался. Так, в задумчивости, он просидел минут пять. Я подошел к нему и сказал: «Юра, если ты не готов подписывать письмо, то и не надо». После этого Глазов письмо подписал.

В своих воспоминаниях, написанных в Америке, Глазов говорит, что, когда он сидел в задумчивости, я крутился возле него и произносил издевательские фразы из-за того, что он не решается подписать письмо. Это неправда. Я сказал ему вышеприведенные слова. Остальное плод его воображения.

 

Текст обращения

24 февраля 1968 года Будапештскому совещанию коммунистов и рабочих партий было направлено обращение, текст которого приводим полностью.

ПРЕЗИДИУМУ КОНСУЛЬТАТИВНОГО СОВЕЩАНИЯ КОММУНИСТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В БУДАПЕШТЕ

В последние годы в нашей стране проведен ряд политических процессов. Суть этих процессов в том, что людей в нарушение основных гражданских прав судили за убеждения. Именно поэтому процессы происходили с грубыми нарушениями законности, главное из которых — отсутствие гласности.

Общественность больше не желает мириться с подобным беззаконием, и это вызвало возмущение и протесты, нарастающие от процесса к процессу. В различные судебные, правительственные и партийные органы, вплоть до ЦК КПСС, было отправлено множество индивидуальных и коллективных писем. Письма остались без ответа. Ответом тем, кто наиболее активно протестовал, были увольнения с работы, вызовы в КГБ с угрозой ареста и, наконец, самая возмутительная форма расправы — насильственное заключение в психиатрическую больницу. Эти незаконные и антигуманные действия не могут принести никаких положительных результатов: они, наоборот, нагнетают напряженность и порождают новое возмущение.

Мы считаем своим долгом указать на то, что в лагерях и тюрьмах находятся несколько тысяч политзаключенных, о которых почти никто не знает. Они содержатся в бесчеловечных условиях принудительного труда, на полуголодном пайке, отданные на произвол администрации. Отбыв срок, они подвергаются внесудебным, а часто и противозаконным преследованиям: ограничениям в выборе места жительства, административному надзору, который ставит свободного человека в положение ссыльного.

Обращаем ваше внимание также на факты дискриминации малых наций и политическое преследование людей, борющихся за национальное равноправие, особенно ярко проявившееся в вопросе о крымских татарах.

Мы знаем, что многие коммунисты зарубежных стран и нашей страны неоднократно выражали свое неодобрение политическим репрессиям последних лет. Мы просим участников консультативной встречи взвесить ту опасность, которую порождает попрание прав человека в нашей стране.

Обращение подписали:

1. АЛЕКСЕЙ КОСТЕРИН, писатель, Москва, М. Грузинская, 31, кв. 70.

2. ЛАРИСА БОГОРАЗ, филолог, Москва, В-261, Ленинский проспект, 85, кв. 3.

3. ПАВЕЛ ЛИТВИНОВ, физик, Москва, К-1, ул. Алексея Толстого, 8, кв. 78.

4. ЗАМПИРА АСАНОВА, врач, Янги-Курган, Ферганская область.

5. ПЕТР ЯКИР, историк, Москва, Ж-280, Автозаводская, 5, кв. 75.

6. ВИКТОР КРАСИН, экономист, Москва, Беломорская ул., 24, кв. 25.

7. ИЛЬЯ ГАБАЙ, учитель, Москва, А-55, Ново-Лесная ул., 18, кор. 2, кв. 83.

8. БОРИС ШРАГИН, философ, Москва, Г-117, Погодинка, 2/3, кв. 91.

9. ЛЕВИТИН-КРАСНОВ, церковный писатель, Москва, Ж-377, 3-я Ново-Кузьминская ул., 23.

10. ЮЛИЙ КИМ, учитель, Москва, Ж-377, Рязанский проспект, 73, кв. 90.

11. ЮРИЙ ГЛАЗОВ, лингвист, Москва, В-421, Ленинский проспект, 101/164, кв. 4.

12. ПЕТР ГРИГОРЕНКО, инженер-строитель, бывший генерал-майор, Москва, Г-21, Комсомольский проспект, 14/1, кв. 96

Читать также

  • Гефтер – Красин – Глазов

    Мы продолжаем споры, вызванные статьями Юрия Глазова и Виктора Красина. Важные стороны сопротивления 1970-х годов — в изложении Вячеслава Игрунова.

  • Отпущенное слово

    Переписка Виктора Красина и Елены Глазовой помогает понять, как складывались судьбы инакомыслия. Каковы были обстоятельства — в отрывке из уже классического свидетельства по истории диссидентского движения.

  • О памяти и фактах

    Виктору Красину отвечает дочь Юрия Глазова Елена Глазова-Корригэн.

  • Комментарии

  • Поскольку у Глазовой остались сомнения, я посоветовал ей обратиться к Павлу Литвинову, с которым она знакома и который, конечно, помнит все хорошо и мог бы рассказать ей правду. Ответа на мое письмо не последовало. Это может означать лишь одно: Литвинов отказался рассказать ей, как это было. Я могу предположить, что он ей ответил. Или: я не хочу на эту тему разговаривать, или: я не хочу говорить об этом человеке (то есть обо мне). Дело в том, что со времени процесса 1973 года диссидентское сообщество поставило на моем имени «табу». Меня вычеркнули из истории движения. Как сказал корреспондент газеты Chicago Tribunе Фрэнк Старр, один из корреспондентов, которому я более года передавал диссидентские материалы и с которым поддерживал отношения и в Америке, «диссиденты подвергли Виктора и Надю (мою жену) жестокому и незаслуженному остракизму». Литвинов, таким образом, прибег к самой простой форме лжи — лжи умолчанием. К этой же форме лжи прибег и Андрей Григоренко, к которому Глазова тоже обратилась за разъяснениями о «Будапештском письме». Он пустился в длинные рассуждения о том, насколько нельзя доверять памяти и как много в воспоминаниях перевирают. Правду он ей не рассказал, хотя, конечно, ее знал. Он сам говорит в своем ответе, что был «в самой гуще событий» и, конечно, знал из рассказов своего отца, который подписал этот документ, приехав для этого к Якиру, как все было на самом деле. Таким образом, Глазовой так и не удалось узнать правду, а правда о том, как создавался и подписывался этот документ, изложена в моем письме. Поэтому я благодарен за то, что на сайте Гефтера нарушено «табу» и воспроизведен мой рассказ.

    Виктор Красин, 22.02.2013

  • Дорогой Виктор! Вот мистика: собралась Вам, наконец, написать и вдруг увидела эту запись. Простите, что не откликнулась сразу после того, как Вы прислали мне Вашу книгу. Я ее сразу начала читать, но потом вынуждена была прерваться. Однако через некоторое время сумела к ней вернуться. Читала, не в состоянии ее отложить, но испытала такую страшную душевную боль, что не смогла сразу же, после прочтения книги, Вам ответить. А теперь вот пойдет в строку. Я эту боль, о которой упоминаю сейчас, испытала не из-за Вашего описания сцены подписания «Письма 12-ти» на квартире у Пети Якира 24 февраля 1968 года, а по поводу всего Вашего жизненного опыта. Вашу книгу «Суд» я читала раньше — когда она вышла, и тогда уже мне было очень больно ее читать, а теперь я испытала страшное потрясение. Поэтому так долго и собиралась с ответом. Не находила слов и сейчас еще их не нахожу. Я Вам очень благодарна за то, что Вы мне ее прислали. Абсолютно искренне прошу прощения за то, что так задержалась с ответом. Что касается сцены подписания письма и «правды» о ней… Ну что я могу сказать по этому поводу? «Расемон»? Не знаю. «Свою правду» мне рассказал 24 февраля 1968 года Юра Глазов, как только вернулся в тот день домой. Юра был исключительно правдивый человек. И очень добрый. Сострадательный.

    Марина Глазова, 22.02.2013